Загибая пальцы

      Она даже не знает, шутит ли он сейчас.       -Что, прости?       Кот неловко чешет кончик носа, скрытый трафаретом чернильной маски, и обезоруживающе улыбается. ЛедиБаг нервно перебирает в руках йо-йо, фаланга к фаланге, два сантиметра назад — три вперед.       Тише.       Она выдыхает, оборачивается через плечо. Лист засохший съехал некрасиво с идеально очерченной черепицы.       -Ты сошел с ума?       Кот руку к груди прикладывает, смотрит из-под опущенных век загнанным взглядом, и Леди видит в этом жесте разбитое сердце, выскабленное изнутри безумием.       Черт ее, романтика без любви.       Он облокачивается на шест, упирая в него руки, словно вбивая гвозди в свое отчаяние.       -Давно стоило, моя МурЛеди.       Маринетт под маской кривится, перебирая в голове бесконечные моменты того, как она закрывает дверь на ключ и дергает ее на себя. Бесконечные.       Маринетт знает, что ее напарник маньяк адреналиновый, суйся к врагу под нос и не подохни — разрядка на сутки вперед его вечного эмоционального напряжения. У Нуара трясутся пальцы, трясется тело, пульс ломается в капиллярах губ тонких.       Кот выглядит так, будто готов расплакаться. И слезы пеленой ядовитой застилают его глаза.       Нестабильный. Трещины влево и вправо. Крошится.       -А если ты опять умрешь?       Его радужки загораются — она может поклясться — на считанные секунды, полыхают зеленым пламенем адского отчуждения прежде, чем снова изобразить невинность. Говорила ли ей что-то мама, когда она уходила?       Не забыть что?       -Ты же помнишь, я обещал больше так серьезно не подставляться?       Так серьезно. Ей хочется его ударить, но она боится его разбить. Кот похож на мозайку несобранную с изуродыванными краями: прикоснешься — обрежешься.       Боли не выдержишь, сразу сдохнешь.       Не забыть отнести письмо. Письмо. Маринетт тридцать раз переклеила марку с истерзанным ее пальцами ГонКонгским пейзажем. Отдала в руки. В руки.       Все хорошо. Оно отправлено.       -И вообще, моя Леди, у тебя есть другой план?       Все хорошо.       Слеза все же скатывается по его лицу, но Нуар внимания на это не обращает, он по-прежнему ощущается живым комком счастья — защищать, оберегать и не отпускать, и Леди, поджимая губы, вытирает влагу с его щеки. Кот мурлычет довольно и сильней прижимается.       Маринетт хочет спросить у Вселенной, в каком месте она так лагает, чтобы подобные помехи в чужом сознании вызывать.       Иглы печали колют кончики пальцев. Где она ее оставила? Третья петля сверху, иголка с обратной стороны куска кашемировой ткани на краю стола. Не потеряла.       Не бросила.       -Ладно, только будь осторожен,- Нуар явно доволен, но она вынуждена припечатать,- пожалуйста,- и его взгляд тухнет, словно свеча, отставленная в поток воды шумной.       Он не может ее желаниям сопротивляться. Они сильнее воздействия Бражника топят его разум.       Кот когтями скребет шею.       -Если моя Леди того желает.       Маринетт улыбается и на закат смотрит, это солнце больное такое же, как вчера, лучами сечет сетчатку. Она загибает пальцы, пытаясь подсчитать, сколько раз она видела его тело.       Зеленый неон кровью колорадской, выжатой с изнанкой из тел хрупких, светится мрачными светлячками в отсветах ярких.       Леди хочет спросить нужно ли ему жить, раз близость смерти приносит свободу эйфорическую и облегчение. Она хочет спросить у себя, почему ее паранойя не заставляет ее ощущать себя в безопасности.       Что ей даст это пожирающее разум чувство?       -Моя Леди выглядит потерянной, мне не стоит идти?       Кот смотрит на нее нечитаемым полотном, словно она — его воля, его инстинкты. А она просто его любовь, та, кто ломает и исцеляет его сердце в бесконечном цикле.       В их жизни нет логики.       -Все нормально, просто думаю, выключила ли я свет, когда уходила.       Он смеется тихо, заливаясь клекотом. Когти царапают щеки слегка, когда он отворачивается, чтобы не смущать ее.       -Знаешь,- его голос скрипит,- я оставляю включенным и свет, и воду в душе или ставлю кассету на повтор, прячу где-нибудь вещи, чтобы искать их, когда вернусь.       Маринетт смотрит на него удивленно, ее завороженность распластана непониманием в ее глазах.       -Чтобы никто никогда не знал, что меня уже нет рядом. Так что, может, забыть что-то не так уж и плохо.       Он отталкивается от крыши, исчезая за краем здания, но ноги ЛедиБаг не двигаются, хотя ей нужно идти. Идти за ним. Она загибает последний палец, наконец досчитав.       Улыбка на ее лице меркнет.       Ее зацикленный разум воспроизводит одну и ту же недавнюю сцену: Кот смущенно царапает себе щеку.       -А, точно.       В последний раз, когда он умер, на ней не было и царапины.       Маринетт разворачивает йо-йо. Угол здания кажется ей кривым и неправильным. Она думает, что когда-то ломала о него ребра.       -Разве я сказала ему «спасибо»?       Ветер касается ее щек.       ЛедиБаг не помнит, нужно ли ему это.