Лишь моя боль...

***

      Тёмное ночное небо нежно застилало чёрной пеленой высокие ели, которые лишь иногда тянули свои остренькие верхушки в сторону убегающего лёгкого ветерка: они призрачными тенями кружились в потоке тёплого летнего воздуха, так успокаивающего в своих ласковых объятиях.       Однако вышедшая из-под облаков яркая луна вмиг распугала вокруг себя ночную гостью, сияя ярким хладнокровным свечением: с наступлением темноты царица ночи властвовала своим загадочным белесым обликом, не желая кого-либо близко подпускать к своему холодному образу. Лишь холодные маленькие сияния были её верными союзниками.       Десятки сияющих звёздочек, сверкающих загадочным свечением, словно освещали путь ночной обворожительной красавице, тихо опадая белыми тенями на хрустально-чистое ночное озеро. Они сияли своей снисходительной красотой на тёмно-гладкой пелене, образуя на ней завораживающую красоту летней безмятежности.       Казалось, в эту тёплую ласковую ночь можно подумать и поговорить обо всём, о чём только поёт мягкое сердце. Даже о том самом трепетном моменте, о котором произнести в слух всегда не хватало смелости: лишь сейчас под лунным светом тёплой пелены любое действие кажется несомненно правильным и совсем нестрашным. Небо настолько обворожительно спокойно перед совершением такого важного шага: разве что-то может пойти не так?       — «Мне стоит попытаться, — мысль сопровождалась лёгким приятным волнением. — Сегодня хороший момент наконец признаться в своих чувствах»       Стоя на небольшой тихой пристани, Егор завороженным взглядом медленно проходился по безмятежному озеру, сияющему холодными хрусталиками. Казалось, словно каждое небесное свечение вселяло искреннюю надежду. Взаимность – он желал её всем сердцем, учащённым ритмом бьющимся в груди.       — «Я уверен в своих чувствах к нему, — он глубоко вздохнул. — Но что ответит Джон?»       Журналист чувствовал, что совершенно неравнодушен к писателю: сердце каждый раз сияло в чувстве приятной теплоты, как только в глазах мерцал облик любимого человека. Он наслаждался каждым мгновением, проведённым рядом с ним, растворяясь в ласковом океане учащённого сердцебиения.       Однако, несмотря на давнюю влюблённость в близкого друга, полностью осознать и принять собственные чувства Егор смог лишь несколько недель назад. Он долгое время пытался отчаянно бороться с самим собой, называя свою влюблённость лишь глупостью и самым худшим заблуждением: он с тревогой отрицал каждый миг, когда в голову приходила мысль о любви, которая никогда не смела покинуть свой очаг.       Всякий раз находясь рядом с Джоном, Егор испытывал манящее желание прикоснуться к нему: ему хотелось нежно взять его за руку; зарыться в ласковых объятиях, проходясь медленными движениями пальцев по его мягким волосам; нежно целовать его и никогда не отпускать из собственных чувств, сияющих искренней теплотой. Он бесконечно влюблён в него, и он устал это отрицать: с каждой встречей «запретные» желания лишь росли, сопровождаясь приятной душевной мелодией учащённого сердцебиения.       И сейчас, когда Егор наконец отбросил все попытки убедить себя в «дружеских» чувствах, он боялся невзаимности со стороны писателя: он никогда не замечал, чтобы парень испытывал к нему подобных чувств. Джон всегда заигрывал лишь с девушками, тем самым давая Егору повод для жгучей ревности, которую журналист всеми способами старался подавить в своём сердце и не выплеснуть всё наружу.       Не поймёт – при каждом приступе ревности произносил сам себе Линч, останавливая себя от накатывающей злости. Его успокаивало лишь одно: Джон никогда не вступал в серьёзные отношения, лишь испытывая моменты пару встреч. Это давало ему отчаянную надежду быть не отвергнутым, быть по-настоящему любимым.       — Может Джон также, как и я просто не знает как мне сказать об этом? — слова, произнесённые задумчивым шёпотом, нежно теплились в обеспокоенной душе.       Егор медленно повернулся в сторону сияющих фонарей, освещающих уютным свечением небольшой деревянный домик, возле которого громким смехом заливались голоса, слышалась лёгкая музыка и чоканье стеклянных бокалов. Такая безмятежная атмосфера лишь добавляла уверенности в правильности собственных действий: оставались лишь последние шаги навстречу долгожданному трепетному событию.       Глубоко переведя дыхание, Егор неспешными шагами двинулся в сторону сияющих огоньков: он надеялся найти среди шумной компании того самого человека, о котором так нежно трепетало его мягкое сердце, пока безмятежный ветерок ласково проходился по его волосам, слегка растворяя их в потоке тёплого воздуха. Он готов признаться ему в любви, которой так отчаянно избегал все минувшие дни.

***

      — Джон, можно тебя на минуту? — спокойный голос медленно пронёсся по сияющему пространству.       Изумрудные глаза в тот же миг ожидающим взглядом устремились в сторону сидящего парня, даже не обратив внимания на уютную обстановку: он видел перед собой лишь образ любимого человека, пока разведённый костёр продолжал извиваться в языках пламени, сопровождаясь треском ночного уюта.       — Линч, давай потом, — Джон лишь на мгновение перевёл взгляд на журналиста. — Садись лучше с нами. Сейчас поедим шашлычков, жареную картошечку, расслабимся...       После бегло произнесённых слов, писатель вновь вернулся к прежнему увлекательному диалогу, который вызывал на его лице лёгкую улыбку: разговор с давним другом полностью забирал всё внимание голубоглазого парня, отчего тот будто полностью тонул в потоке продолжительного дружеского общения.       Егор несомненно понимал, что Джон совершенно не настроен на диалог: писатель любыми способами пытался дать понять, что сейчас не лучшее время для уединённых разговоров. Однако собственная настойчивость не давала журналисту отступить от внезапного желания именно в это мгновение сказать три важных слова: он уверенно настроен совершить первый шаг именно сейчас, боясь, что после вновь не сможет полностью собраться с мыслями.       — Это важно, — в голосе послышалась серьёзность. — Мне нужно поговорить с тобой наедине.       — Да что там такого, Линч? — в непонимании высказался Джон, чувствуя, как собственное спокойствие принялось стремительно сходить на нет. — Неужто опять что-то случилось?       — Нет, но нам нужно поговорить с тобой лично, — бегло более твёрдым голосом проговорил журналист, замечая на себе заинтересованные взгляды сидящих рядом друзей.       С досадой понимая, что Егор вовсе не собирается отступать от собственного желания, Джон раздражённо закатил глаза, явно не желая вставать с места и отходить куда-то поодаль от горящего уютного костра.       — Да ладно тебе, приятель. Сходи с ним, а после продолжим, — одобрительным голосом спокойно произнёс светловолосый парень, дав понять, что совершенно не против отложить увлекательный разговор на несколько минут позже.       — Ладно, — с чувством явного недовольства приглушённо произнёс писатель, наконец согласившись уделить журналисту несколько минут наедине.       Джон не спеша встал с твёрдой поверхности, всем своим видом показывая возмущение, которое Егор в ту же секунду уловил в глазах близкого друга. Казалось, писатель мысленно осуждал его за то, что тот вынудил его отложить длительный разговор и достаточно спешно покинуть очаг тёплого сияния. Оставался всего лишь миг до произнесённой трепетной фразы, которая продолжала ласково теплиться в нежной душе, согревая её искренней надеждой.

***

      Яркий свет пламенного огня заметно стих, как только перед глазами близких друзей ласковыми волнами принялось плескаться хрустально-чистое озеро, позволяя белым сияниям медленно раствориться в омуте ночной пелены. Казалось, словно звёзды, сияющие холодным свечением, вмиг скрылись под нежными взволнованными движениями.       Теперь одинокая пристань была вновь наполнена пришедшими гостями, пока прохладный ветерок принялся лёгкими объятиями окутывать образы двух парней, близко стоящих напротив друг друга. На фоне холодного лунного сияния их тени принялись тянутся вдоль деревянных дощечек, словно пытаясь дотянуться до берега, о который ласково плескались нежные волны, словно пребывая в преддверии долгожданного момента.       — Линч, только давай быстрее, — спешно пробормотал Джон, пробегаясь нетерпеливым взором по сияющему взгляду близкого друга. — О чём ты там хотел поговорить?       Казалось, словно в тот самый момент, когда посторонние лица остались позади, Егор полностью расслабился: он принялся медленно тонуть в голубых глазах писателя, в которых он всегда видел нежный океан таинственных чувств. Он всем сердцем искренне желал, чтобы эти чувства были именно те самые: трепетные и нежные, наполненные необъятной искренней влюблённостью.       Егор хотел бы в тот же миг ласково сжать его ладонь в своих руках, однако каждый раз вовремя останавливал свои желания: он боялся поторопиться, боялся упустить тот самый момент, который он так искренне ценил. Он лишь на шаг ближе подошёл к писателю, отчего Джон принялся пылать чувством полного непонимания, ожидая объяснений журналиста.       — Джон, я очень давно хотел сказать тебе, что... — он чувствовал, как трепетное сердце в ту же секунду забилось приятным учащённым ритмом. — Что... Я...       — Линч? — в голубых глазах отразилось лёгкое волнение.       При каждой новой попытке произнести три важных слова Егор запинался о собственное внезапное беспокойство: его дыхание начинало сбиваться, сердцебиение бегло учащаться, по всему телу прокатывалась лёгкая дрожь, а к горлу подкатывался ком, который заставлял журналиста в тот же миг неловко замолкнуть.       — «Успокойся, тебе всего лишь нужно сказать три слова, всего лишь три слова...» — он мысленно пытался привести себя в порядок, понимая, как нелепо сейчас выглядит.       Почувствовав внезапную уверенность, Егор глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и в ту же секунду с лёгкостью выдохнул его, тем самым расслабленно переведя дыхание. Оставалось лишь несколько скоротечных секунд до последнего шага, который буквально заставлял всё тело медленно погружаться в омут искренних чувств.       — Джон, я давно хотел тебе признаться, — он слегка прикрыл взволнованный взгляд, — что я... Я люблю тебя!       Последние три слова облегчённой нежностью вырвались наружу, словно полностью поглощая прохладный воздух своим горячим пламенем пылающей любви, о которой так долго молчал журналист. Казалось, словно воздух в тот же миг сделался тёплым, мягко прикасаясь к взволнованному телу, по которому принялась проходить мелкая дрожь. Он наконец произнёс это, он наконец нашел в себе силы признаться в своих чувствах.       Егор медленно устремил взгляд на писателя, пока в изумрудных глазах принялась сиять искренняя надежда на взаимную теплоту со стороны любимого человека. Однако она в ту же секунду с треском разлетелась на осколки, как только в голубых глазах принялся читаться леденящий холод, пугающая неприязнь и полная отчуждённость, которую он так боялся уловить в образе бесконечно любимого человека.       — Хорошая шутка, Линч, — с лёгкой насмешкой произнёс Джон, отказываясь верить в серьёзность произнесённых слов. — Но зачем надо было так далеко уходить от дома? Мог бы пранками и поближе заняться.       От услышанных слов в душе в ту же секунду почувствовался неприятный осадок, который с каждым мигом принялся разрастаться в размерах, отражаясь неприятной горькой тяжестью. Ему было неприятно, было бесконечно больно от услышанной насмешки любимого человека.       — Джон, это не смешно, — растерянным голосом молвил Егор, слегка отведя взгляд в сторону: он испытывал изнуряющий стыд, который принялся тревожить его изнутри.       Наблюдая за внезапно поникшим другом, который словно в тот же миг как спичка сгорел дотла, оставив после себя лишь пустоту и остатки горького пепла, писатель заметно изменился в лице: теперь на нём читалась напряжённость от медленного осознания всей действительности.       — Погоди, — он нервно перевёл дыхание. — Ты сейчас серьёзно?       В голубых глазах виднелся испуг: Джон совершенно не понимал, как реагировать на внезапное признание, которое вмиг сковало его во внезапное шоковое состояние. Писатель с каждой секундой мысленно терзал себя тревожным вопросом: почему он никогда не замечал всего происходящего, ведь нежного взгляда журналиста было вполне достаточно для того, чтобы основательно полагать влюблённость близкого друга. Его волнение, трепетное отношение, ласковые прикосновения – всё это напрямую указывало на сложившийся факт, который Джон с холодом в глазах игнорировал всё продолжительное время.       — «И что мне с этим делать? Я же... Нет, я не могу обманывать его», — писатель продолжал растерянным взглядом наблюдать за журналистом.       Среди внезапного потока неприятных мыслей одно Джон знал точно: он ничего не чувствует к нему. В ответ на часто задаваемый вопрос самому себе, писатель получал однозначный ответ, полностью понимая, что не сможет ответить взаимностью: в душе не было ни единой капли той самой трепетной любви, которой его так заботливо одаривал Линч – лишь тишина, обрывки каких-то фраз и бесконечная ослепительная тьма.       — «Он для меня лишь близкий друг и ничего более», — холодная фраза поставила точку в потоке смешанных мыслей.       Оставалось лишь озвучить свой окончательный ответ на произнесённое признание, и Джон безусловно понимал, каким разрушающим холодом пройдётся по сердцу журналиста каждое леденящее слово: он знал, что после хладнокровно разобьёт его.       Но он не мог лгать: не мог врать самому себе и вместе с тем обманывать Егора – лучше прямо сейчас, в эту самую секунду, расставить все точки по местам и навсегда закрыть эту тему, забыв её как страшный, кошмарный сон.       — Линч, — твёрдым голосом начал Джон, спешно подбирая нужные слова, — я не могу ответить тебе взаимностью... Понимаешь, я не такой: меня не привлекают парни, да и я никогда не давал какого-либо повода думать об этом.       Каждое слово проносилось тяжёлым ударом по любящему сердцу, заставляя Егора сжимать руки в холодных кулаках: он чувствовал стыд, страх, собственную неприязнь к самому себе. Он винил себя в том, что позволил себе рассказать о своих чувствах, которые теперь обернулись против него же острым лезвием ножа.       — Джон, я не хотел...       — Пойми: ты мой лучший друг, ты очень дорог для меня, но... — с каждым словом голос становился своё более холодным. — Я ничего не чувствую к тебе. Мы не можем быть вместе.       Джон принялся медленно отходить назад, полностью отрекаясь от Егора, который с горечью в душе понимал причину внезапного отступления: он теперь неприятен писателю, возможно, уже даже является для него пустым сожжённым местом. В душе засел обжигающий страх того, что собственное признание способно привести к полному разрыву отношений. Навсегда.       — Мне очень жаль, Линч, — во взгляде мелькала отчуждённость. — Я... я не люблю тебя, прости.       Последние слова полностью затушили пламенный огонёк трепетной надежды в изумрудных глазах журналиста. Он в тот же миг почувствовал, как сердце болезненно заныло от внезапного острого удара, как дыхание сделалось тихим и холодным, а тело медленно окунулось в леденящий мороз, заставив почувствовать, как ноги в ту же секунду слегка подкосились. Однако Егор старался держать себя в руках, старался не дать волю горьким эмоциям вырваться наружу, старался не показывать своё потерянное состояние.       — Но, Джон, прошу... — его голос слегка дрожал, пока взгляд плыл по поверхности пристани: он не мог смотреть в глаза близкого друга, чувствуя неистовый стыд.       — Линч, — писатель вновь перебил его холодным голосом, — после всего сказанного и услышанного я... — он внезапно замолчал, словно подбирая дальнейшие слова. — Я думаю, нам нужно сделать перерыв. Пойми, сейчас каждому из нас нужно всё переосмыслить и прийти в себя. Так будет лучше.       Так будет лучше – эти слова стали заключительными перед тем, как Джон в последний раз бросил свой растерянный взгляд в сторону Егора. Не дожидаясь какого-либо ответа со стороны журналиста, писатель с засевшим неприятным внутридушевным чувством спешно двинулся в сторону сияющих огоньков на фоне теплого ночного пространства. Он считал, что поступил правильно, не став обманывать ни его, ни себя. Он не любил его – это факт, который нужно принять, насколько бы болезненным он не был.       И лишь сейчас Егор наконец смог поднять свой потерянный взгляд, наполненный неистовой болью и глубоким душевным потрясением: он принялся провожать угасшими изумрудными глазами отдаляющийся в даль образ любимого человека, который принялся медленно растворяться в сияющих пеленах.       Он вновь остался один, стоя на одинокой, забытой пристани, чувствуя, как безмятежный ветерок нежно ласкает мягкие волосы, обжигающим потоком проносясь по катящимся горячим слезам. Он вновь остался один, разбитым взглядом смотря на всё такое же умиротворённое течение хрустального озера, на котором всё также плавали холодные белые тени упавших звёзд. Он вновь остался один, медленно задыхаясь собственными чувствами, которые оказались совершенно не нужными любимому человеку.       Его мир рухнул, сгорел дотла, оставив после себя лишь разбитые искренние надежды, которые теперь хладнокровно душили изнутри: он давился острыми осколками собственных чувств, медленно оседая на дно бесконечного угнетения. Он чувствовал, как медленно теряет самого себя в потоке ночной пустоты, растерянно смотря в даль тёмного пространства, пока холодные пальцы судорожно сжимали в ладонях хрупкие перила старой одинокой пристани. Он находил в ней часть себя: такая же разбитая и растоптанная, одинокая и вечно смотрящая в даль угасающей жизни.       — Это только моя... Лишь моя боль...