Огни ночного Ревашоля

— Жан, зачем ты так, он же нормально пел! — укоряет тебя Жюдит, провожая взглядом плетущегося по лестнице Дюбуа. — Видно же, что старался. — Старался да обосрался, — зло и бездарно рифмуешь ты, смотря на удаляющуюся спину с клоунской надписью. Сердце болезненно щемит при вдохе, ты задерживаешь дыхание и несколько раз с усилием кашляешь. Отпустило. Кое-как выровняв дыхание, ты снимаешь тёмные очки и остервенело трёшь глаза. — Ты злишься, я знаю, — маленькая ладошка Жюдит успокаивающе поглаживает твоё плечо. Она *знает*, а ты уже давно не в силах интерпретировать собственные эмоции. Узкий синтетический пиджак под полицейским мундиром натирает тебе подмышку. — Жан, — Жюдит умоляюще поднимает брови, — поговори с ним. Пока он опять чего-нибудь не натворил. — Я ему, блять, нянька, что ли? — ты снимаешь заебавший тебя парик. Ваш вчерашний диалог словно отпечатался у тебя внутри черепной коробки: «В этой альтернативной вселенной — какие между нами были отношения?» — Дюбуа недоумённо пялится на тебя, хлопая глазами, как деревенский дурачок. Это что, майка в сеточку?! Его новый дружок топчется рядом, не желая лезть в чужие разборки. «Давай побезумствуем… предположим, мы с тобой напарники, — ты говоришь с едким сарказмом, и даже Жюдит неодобрительно качает головой. — Как тебе такой мысленный эксперимент?» Ты просто не мог поверить… В его глазах не промелькнуло и тени узнавания. Он отвечает, пожимая плечами: «Ким клёвее», и ты делаешь вид, что тебя это не колышет. Колышет. И ещё как. Ну и клоунада. — Он нас в упор не видит, — говоришь ты Жюдит. — Так притворяться не может даже этот отбитый псих. Нахуй. Ты, вообще, видела его куртку? Он поехавший просто. И это мы портим его блядский стиль?! Многоговорящую надпись на спине мог не заметить только слепой, и Жюдит хмыкнула, склонив голову на плечо. Пальцы неприятно покалывало. Пока Дюбуа выл свою сопливую «Церквушку», ты прикрывал лицо рукой. Хотелось дать ему по морде, смачно так, с размахом, до крови. Кричать на него до полной потери голоса. Чтобы он вспомнил. Вспомнил тебя. Но ты сдерживался, хотя это стоило определённых усилий. И тут Дюбуа прохрипел в микрофон: — Эта песня посвящается лучшему в мире напарнику… Ты задержал дыхание. — Киму Кицураги. Тебя будто ударили под дых. Ты замер, не в силах шевелиться. Никто не видел твоих расширенных глаз под тёмными стёклами. Что это за чувство, вспыхнувшее в тебе? Злость? Ненависть? Грусть? Боль. Дюбуа зачем-то подошёл узнать твоё мнение о его выступлении. — Полный отстой, у меня чуть кровь из ушей не хлынула, — скривился ты, со злорадством отмечая, как изменилось его лицо. — Никто меня не любит, — жалко промямлил он, склонив голову, и поплёлся за своим *новым* напарником наверх. Нет, права Жюдит, это зашло слишком далеко. Сначала всё казалось какой-то фантасмагорией, вы смеялись всем участком, услышав по рации о похождениях этого Дика, мать его, Маллена. Но чёртов псих не помнил ни своего имени, ни адреса, ни пиздоблядскую Дору, а уж её-то он не забывал даже во сне. Она и тебе уже иногда снилась в кошмарах. — Опять как девчонка разнылся, — ты мстительно воспроизвёл в голове опухшее от слёз лицо, и что-то снова укололо тебя под рёбра. Жалость? Зависть. Ты-то уже давно не мог нормально поплакать. — Жан, мне кажется, у него депрессия, — с беспокойством сказала Жюдит. Ты посильнее разогнал в себе злость: — У всех депрессия, но *все* не проёбывают документы, мотокарету и (ты понизил голос) ствол. Ты понимаешь, как наш отряд выглядит из-за него?! Он тут ходит, разодетый в сраные шмотки из мусорки, у всех клянчит деньги и вешается на офицера чужого отдела. Тебе-то самой не стыдно? А как он тебя назвал, напомнить?! Видимо, Жюдит ещё не забыла «Женщину с лошадиным лицом», потому что её губы некрасиво скривились. Ты плевался ядом, чтобы заглушить это чувство, растущее где-то в кишках, поднимающееся по хребту вверх и рвущее на части. Чёртов Дюбуа. Ты не можешь его потерять. — Я сейчас пойду и разобью ему ебало, — решительно встаёшь со стула ты, отдавая Жюдит очки и парик. И пистолет. Чтобы в приступе гнева не пристрелить этого долбоёба. — Заодно и поговорите, — спокойно кивает Жюдит, как будто вероятность избиения командира своего отряда мало её беспокоит. — Я возьму нам комнаты на ночь. Если Дюбуа сдохнет в канаве, отравившись палёной водкой, ты точно сделаешь патрульного офицера Мино своей напарницей. Ты с удивлением понимаешь, что смерть этого говнюка могла бы выбить из тебя слезу. Ты поднимаешься на второй этаж и останавливаешься возле двери. Ты *знаешь*, какой. Ты наслышан и про разбитое окно, и про шесть бутылок Красного Командора, и про грязные приставания к официантке. Да он ко всем тут пристаёт! Ты своими глазами видел, как Дюбуа флиртовал с женоподобным посетителем бара! Злость придаёт тебе уверенности. Почему так больно? Прикладываешь ухо к хлипкому полотну. Тишина. Уснул, что ли? Настало время проснуться, сука! Уверенно стучишь и слышишь знакомый беспокойный щелчок. Звук затвора? Он что, нашёл свой пистолет? — Дюбуа, положи ствол и открой дверь, живо, — рычишь ты. Ты уже пожалел, что оставил оружие у Жюдит. Возьмёт сейчас и застрелится, с этого психа станется. На ком *тогда* ты будешь срываться? Какое-то невнятное бормотание. Всхлип и стук зубов об металл. Твою мать! Ты бьёшь ногой прямо по замку, трещит ткань, это рвётся по шву пиджак. Дверь, обиженно крякнув, открывается вовнутрь. Раньше у тебя никогда с первого раза не получался этот фокус. Ты вваливаешься в комнату и чуть не падаешь на Дюбуа, засунувшего ствол в свой рот. Кляня про себя участкового психиатра, Дору Ингерлунд и Кицураги, оставившего своего временного напарника в таком состоянии, ты на удивление спокойным голосом говоришь: — Гарри, вытащи пистолет изо рта и отдай мне. Твой тон почти ласковый, будто ты говоришь с дорогим сердцу возлюбленным, а не с поехавшим кукухой депрессивным алкоголиком. Ты протягиваешь руки к Дюбуа, пытаясь изобразить улыбку. — Давай же, Гарри, я не причиню тебе вреда, — ты смотришь в его заплаканные покрасневшие глаза. — Всё будет хорошо, — ты берёшь его за голое предплечье и нежно гладишь пальцами окаменевшие мышцы. Ты чувствуешь свой пульс у горла, но уверенно продолжаешь говорить. — Я напиздел, мне понравилась твоя «Церквушка». А теперь отдай мне… Судорога пробегает по его лицу, и он вытаскивает ствол изо рта. Ты берёшь пистолет, блестящий от слюны, и доведёнными до автоматизма движениями делаешь его безопасным. Дюбуа безмолвно стоит, опустив руки вниз. На нём трусы, чистая белая рубашка и нелепый попугайский галстук. Ты прикрываешь дверь, подпирая её подвернувшимся под руку стулом, затем с силой замахиваешься и расслабленной кистью бьёшь Дюбуа по лицу. Он вскрикивает, хватаясь за разбитую губу. Ты потираешь пальцы. — Ну и мудак же ты, Гарри, — выплёвываешь ты ему в лицо. — Дезертировать решил? Или думал, что Кицураги тебя спасёт? Ты поэтому не стрелял, думал, что это он? Отвечай. Дюбуа молчит и только смотрит на тебя. Ты скидываешь мундир и порванный пиджак. Остаёшься в чёрной рубашке и галстуке. Тебя всегда выбешивала в напарнике его манера одеваться. Но на фоне всего остального нелепые диско-шмотки были ещё цветочками. Его так называемые *голоса*, прикрываясь которыми, он проворачивал невероятные вещи. Так вёл допрос, что люди сами рассказывали ему всё, как лучшему другу. Ты орал, не давая ему "портить облик РГМ", но этот сукин сын всё равно делал по-своему и, в итоге, почти всегда оказывался прав. Ты ненавидел его за это. Ты его обожал. Тебя почти всё в нём раздражало. Его нытьё, алкоголизм и, конечно, Дора, мать её, Ингерлунд, которая превратила некогда жизнерадостного офицера в расплывшееся желе. Ты не застал времён «До ухода Доры», но много раз слышал от коллег. Что Дюбуа когда-то играл на гитаре. Что он пил только пиво. Что никогда не пытался убить себя. Но больше всего тебя бесила его сбивающая с ног искренность. Ты хотел так же, как этот чёртов чувствительный придурок, отдаваться страсти. В работе, в выпивке, в сексе. Ты не мог почувствовать и сотую долю того, что ощущал Дюбуа. Ты на таблетках, которые прописал тебе психиатр, но они не помогают. Из всех доступных человеку эмоций ты можешь ощущать только злость. Ты хватаешь Дюбуа за волосы и притягиваешь косматую голову к себе. Гарри. Гарри. Гарри. Дюбуа не пытается вырваться из твоего цепкого захвата. Морщась от боли, он произносит: — Мы с тобой были не только напарниками? П-прости, я реально забыл. Но хотел бы вспомнить, если ты поможешь мне. Я знаю своё имя и номер участка, я, как ты видишь, нашёл пистолет. Мы дружили, да? Тебе почему-то больше не хочется его бить. Однажды ты дал себе слово не дать ему себя угробить. Сохранить его во что бы то ни стало. Не для себя, а для этого мира. — Я убью тебя, сука, если ты ещё раз попытаешься застрелиться, — рявкаешь ты, наконец, отпуская его голову. Дюбуа смотрит тебе в глаза, словно пытаясь прочесть мысли. — Мы были любовниками, — медленно произносит он, и ты заходишься в приступе кашля, по-дурацки подавившись воздухом. Кровь резко приливает к лицу. Ты отворачиваешься, уперев взгляд в разбитое стекло. Так, досчитать до трёх. Как *это* могло вообще прийти в его больной мозг? Неужели ты… неужели ты и правда ведёшь себя, как… Да. Именно так ты себя и ведёшь. Как ревнивый бывший. Дюбуа быстро делает шаг вперёд и кладёт руки тебе на плечи. Ты чувствуешь его живот через два слоя ткани. — Да ты псих, — в твоём голосе нотки страха. — Наглухо отбитый ебанутый псих. Убрал грабли от меня, быстро! Ты не можешь дышать. Твои ладони холодные и мокрые. Рубашка неприятно липнет к спине. Ты хватаешь его за руки чуть ниже локтей и пытаешься отцепить от себя. Но это всё равно, что пытаться сдвинуть гору. Он и *правда* ебаный медиум. Дюбуа мог вместить в себя весь окружающий мир, так его было много. На работе, в барах по выходным, дома по телефону. Он нёс дичь, он танцевал, пил, носил вырвиглазные галстуки, и в твоём иссушенном мозгу просто-напросто не мог задержаться никто другой. Ты был его напарником, другом, нянькой, собутыльником, его Дорой и всем чёртовым миром. Ты до тошноты завидовал своему другу, так просто и без страха озвучивающему очередную нелепую хрень. С клоунов взятки гладки, никто не воспринимает их всерьёз. Он просто держит тебя за плечи и смотрит, вы застыли, как будто в странном безумном танце или позе для борьбы. Его кожа под твоими руками становится всё горячее. — Мы *не были* любовниками, — одними губами говоришь ты. Ты видишь своё вытянутое лицо в его глазах. В них полопались капилляры, но они всё равно охуительно красивые. Охуительно красивые? Ты сейчас точно о Дюбуа? Его лицо в паре сантиметров от твоего. Опухшие щёки, длинные влажные волосы, бакенбарды, торчащие во все стороны, разбитая тобой губа, высохшие подтёки крови на подбородке. Ну и рожа у него. С другой стороны, твоё корявое заросшее щетиной ебло тоже вряд ли услаждает чей-то взгляд. Это было так стыдно и нелепо, но… однажды ты представлял своего напарника во время очередного акта самоудовлетворения. Кому ты врёшь. Это было не *однажды*. Твоей любимой фантазией был секс в кабине колеса обозрения. Внизу мерцают огни ночного Ревашоля, ты сидишь на скамеечке, и Гарри стоит перед тобой на коленях. Ты расслабляешь руки, поражённый детальностью картинки, вспыхнувшей у тебя перед глазами, и оказываешься прижат к большому горячему телу. Вы одного роста, хотя ты привык считать, что Дюбуа на пару сантиметров ниже. Твои губы почти встречаются с его. Что-то будто взрывается у тебя перед глазами. Мягкий влажный язык касается твоей щеки. Тебя потряхивает. Ты никогда не думал, что хоть *кому-то* это не покажется противным. В своей *прошлой жизни* Дюбуа никогда не дотрагивался до твоего лица. От него пахнет мылом. Он что, помылся перед попыткой застрелиться? Его полные губы скользят вверх по твоей шее, ты ощущаешь его горячее дыхание, и волоски на спине встают дыбом. Ты стоишь каменным истуканом. Что. За. Херня. Почему ты не можешь просто взять и оттолкнуть его? Ты хочешь узнать, как далеко он готов зайти. Это, своего рода, эксперимент. Блять, это же Дюбуа, он всегда заходит дальше, чем возможно. Вопрос в том, насколько далеко сможешь зайти *ты*. Он мягко целует тебя в губы, но ты уже готов. Это, на удивление, довольно приятно, особенно если закрыть глаза. Может, вместо таблеток попросить доктора прописать тебе поцелуи с напарником? Дюбуа проникает языком тебе в рот, и ты хватаешься за край стола, чтобы не упасть. Потому что ноги, кажется, тебя не держат. Когда ты в последний раз целовался, старая развалина? Дюбуа на десять лет тебя старше и горячее в десять тысяч раз. Ты трогаешь языком его разбитую губу и чувствуешь металлический вкус крови. Тебе неожиданно настолько это нравится, что ты слизываешь её всю, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Дюбуа сдавленно охает и прижимает твою голову к себе. Поцелуи из неторопливых становятся страстными, вы, как неловкие подростки, сталкиваетесь зубами и носами, его руки залезают тебе под рубашку, освободив её из-под ремня. Что будет, когда он вспомнит? Вспомнит, что вы друзья. Может, очень-очень близкие, но не *такие* друзья. Его рука неумело гладит твой член через брюки. Сердце так колотится, что ты не слышишь ничего, кроме вязкого гула. Он расстёгивает твой ремень и ширинку, тянет неудобные форменные штаны вниз. Ты скидываешь их со щиколоток прямо на грязный пол, не думая об их дальнейшей судьбе, не зная, куда смотреть. Почему он всё ещё одет? Что вы, вообще, будете делать? Ни у кого из вас нет опыта, если только за эти три дня кто-то не показал ему, как это всё делается. Ты, наконец, осознаёшь, что почувствовал, когда Дюбуа объявил, *кому* посвящает свою душераздирающую песню. Ревность. Он только твой! Это ты держал его волосы, когда он блевал после перепоя, ты помогал отстирывать его одежду от крови и не только, ты сидел ночами без сна у его койки в больнице, ты пил с ним пиво на лавочке, и вместе с ним хуесосил Дору Ингерлунд тоже ты. Ты. Ты. Ты. Ты сжимаешь пальцами его плечи, больно, жёстко, до синяков. До отметин на его коже, оставленных только тобой. Но под давлением твоих рук Дюбуа неожиданно опускается на колени, и сбывается твоя нелепая фантазия с колесом обозрения. Звук застревает у тебя в горле. Ебануться можно. Дюбуа на коленях перед тобой. А ты без штанов и с бешено горящими глазами. Блять. Ты так давно не делал это с живым человеком, что твой стояк просто-напросто говорит тебе «пока». Это вдвойне обидно, потому что возбуждение никуда не девается. Ты уже давно не хочешь никого настолько сильно. До вспыхивающих перед глазами ревашольских ночных огней. Ты так мучительно смущаешься, что пропускаешь момент, когда Дюбуа берёт твой член в рот. Охуеть. Его пальцы крепко держат твои бёдра. Что он делает языком? Ты не особо искушён в такого рода ласках, но уверен, что Дюбуа, как минимум, прочитал самоучитель. Нельзя быть настолько охуенным во всём, за что берёшься. Твоя кровь кипит, как никогда. Так влажно, горячо и… странно. Неужели ты ещё способен хоть что-то, блять, чувствовать? Срочно нужно запатентовать это новое лекарство. Тебе кажется, что его движения точно совпадают с ударами твоего пульса, ты прикрываешь глаза и запрокидываешь голову назад. Так глубоко... Он ритмично ласкает тебя губами и языком, ты чувствуешь жар его головы, волосы щекочут тебе живот. Его пылающее лицо в обрамлении всклокоченных бакенбард вызывает в тебе волну горячего трепета. — Гарри? — ты издаёшь полувопросительный стон, но он тебя не слышит. Ты запускаешь пальцы в его космы, ловя его темп. Он двигается сам, у тебя настолько трясутся руки, что вряд ли ты мог бы управлять ситуацией. Кажется, ещё немного… Ты напрягаешь мышцы ног и начинаешь дышать всё быстрее. Давно ты не испытывал ничего подобного. Давно? Да никогда. И дело не в физических ощущениях. Сама ситуация — это, блять, полный отлёт башки. Ты всегда знал, что за весь творящийся в твоей жизни абсурд в ответе Дюбуа. Раньше ты никогда не понимал присказку «это диско» в исполнении Гарри. Казалось, он заменяет этой фразой вообще всё. Но когда ты ловишь его взгляд, ты вдруг осознаёшь. Он на коленях с твоим членом во рту. Вы в кабине колеса обозрения. Это, блять, полное, нахуй, диско. — Гарри, да… блять, да, — хриплый стон вырывается из твоего горла, ты крепче вцепляешься в его волосы, и всё поглощает темнота. Конец света? Авария на электростанции? Да нет, идиот, ты просто закрыл глаза. Ты сонно приоткрываешь их и сквозь призрачную пелену видишь, как Гарри вытирает влажные блестящие губы, встаёт и обнимает тебя за плечи. Ты приходишь в себя на диване. На тебе только туфли и расстёгнутая рубашка. Ты не помнишь, кто из вас и когда её расстегнул. Дюбуа полностью одет, на нём его жёлтые обтягивающие штаны, хотя ты можешь поклясться, что раньше их на нём не было. Ты вскидываешь бровь. Сколько ты сидел так? Ты полностью опустошён. В этот раз, впервые, в хорошем смысле. Гарри ловит твой взгляд и улыбается. Что-то тёплое вытекает из твоих глаз и катится по щекам. — Жан, ты что, плачешь? — вырывается у него. Что-то внутри тебя обрывается и с гулким грохотом падает вниз. Ты сразу приходишь в себя. — И в какой момент ты вспомнил? — угрожающе тихо спрашиваешь ты. — Не поверишь, когда ты ударил меня по лицу. — Да ты, блять, издеваешься. Дюбуа плюхается рядом с тобой на диван, и пружины печально стонут под вашим весом. Он приобнимает тебя за плечи, ты дёргаешься, но не вырываешься. Куда уж теперь вырываться. — Жан Викмар, ты мой лучший друг, мой напарник, я помню, как ты меня пьяного доставал из канала, как держал за руку в больнице, как мы курили в твоей машине, мы… Я больше не забуду тебя, обещаю, — Дюбуа мелет языком, произнося всю эту несусветно бессвязную хрень, и тугой узел, в который вот уже несколько дней завязаны твои внутренности, постепенно расслабляется. Но как же тебе неловко. Как ты допустил всё это? — Тебе же хоть немного понравилось, правда? — он заглядывает тебе в глаза. — Отъебись. — Тебе стыдно? Неловко? Неприятно? Прошу тебя, ответь. Когда он так просит, ему невозможно отказать. — Мне не неприятно, — выдавливаешь из себя ты. — Но почему ты… блять, Гарри, я иногда вообще тебя не понимаю. — Моя интуиция редко меня подводит, — пожимает плечами он, устраиваясь поудобнее на диване. Краем глаза ты видишь, как топорщится ширинка его нелепых штанов. — Это ведь… это ведь не я заставил тебя это делать? — косноязычно пытаешься сформулировать ты. Пресвятая Долорес Деи, как же тебе стыдно. — Жан, успокойся, я *хотел* так сделать. Хотел понять, нравится ли мне… Оказалось, что очень. И я увидел твои глаза и… не смейся, как будто мысли твои прочитал. Или… в будущее заглянул, не знаю, как это работает, но иногда на меня находит, и я вижу… Мы были на чёртовом колесе, и вдруг электричество отключили. Мы застряли на самом верху… Почему ты краснеешь, эй, Жан? Ты бурчишь что-то нечленораздельное, пряча пылающее лицо в ладонях. — Я парадетектив, ты что, забыл? — Ты мудак, — почти нежно говоришь ты. — И я убью тебя, если ты ещё хоть раз попытаешься себя убить. Дюбуа смеётся и сжимает тебя в объятиях. Раньше он так часто тебя обнимал в порыве чувств. Теперь — как раньше. И не совсем. Так тепло. Знал ли ты, чем всё закончится, когда поднимался сюда полчаса назад? После такого тебя вообще ничего не могло бы удивить. Разве что, лицо Кицураги в дверной щёлке. Глаза его распахиваются всё шире.