Дадаизм

      Косой ливень сбивает с деревьев последние жухлые листья и заливает воду за шиворот тонкой ветровки. Холодные фонари сжигают в своем свете мокрый снег, и по краям луж начинает медленно грудиться слякоть. Грязный снег перемешался с песком и водой, образуя жижу, залившую всю аллею перед зданием. Из окон общежития уже давно не светят подвешенные за провода лампочки- бедные студенты давным-давно спят, стараясь вырвать из графика желанные крупицы сна. У кого-то на подоконниках стоят цветы, в другой оконной раме криво висит гирлянда с парой лопнувших лампочек, на первом этаже и того- решетки на окнах. Пара форточек открыты и из них выходит пар.       Антон докуривает и втаптывает сырой окурок в мокрый асфальт, не трудясь хотя бы дойти до мусорки. Она слишком далеко, в самом начале аллеи. Он лишь сильнее кутается в тонкую ветровку и думает, отчаянно думает, как распределить стипендию так, чтобы хватило и на еду, и на куртку. Результаты анализа не удивляют- в этом месяце он будет есть мало, если все же не желает сдохнуть в сугробе как последняя пьянь. Все же хочется дожить хотя бы до рака легких.       Вахтерша на первом этаже встречает его храпом и сопением. Туго скрипят тросы в лифте, грозясь наконец похоронить к чертовой матери это горе-сооружение вместе с собой. Здание поскрипывает, и Антону кажется, что качается от ветра, совсем как деревья на улице. Вахтеру вторят студенты первого этажа- храп слышно через тонкие стены и двери. Пахнет сгоревшими макаронами, табаком и спиртом, а еще ксенолом, парафином, клеем и гуашью. Света в коридоре нет- лампочка недавно лопнула, разбрызгивая осколки стекла во все стороны, чудом никого не задев. Вахтерша резко всхрапывает. Студент думает, что бедная Лариса Лаврентьевна опять будет жаловаться на боли в спине и шее. Раз уж спит на работе, то могла хотя бы брать с подсобки одну из неиспользуемых подушек.       Он медленно идет к лестнице, не желая остаться один на один с грозным лифтом. Медленно поднимается на последний, четвертый этаж. Медленно идет в конец коридора, и лишь слегка звякает ключом об ручку, не попадая в скважину с первого раза. Разукрашенная дверь легонько скрипит и медленно открывается, иногда не поддаваясь из-за старых петель. Антону повезло- никто, кроме него, не захотел жить в этой комнате. Он знает почему: по углу поползла сырость, а вместе с ней и плесень, из каждого угла выглядывают усы тараканов, а полки над кроватью держаться слишком хило, чтобы доверять им свои вещи и голову. На последнем этаже иногда течет с потолка, а эта комната еще и рядом с душевой, так что грохота тут по утру достаточно. Шастуну это только на руку, ведь никто не будет ворчать под боком из-за ночных пришествий и утра понедельника. Шастуну вообще все равно- за эту комнату он платит гораздо меньше, чем мог бы платить, будь она нормальной. Он не удивится, если в его белье уже завелись клопы, а в желудке уже копошится пара видов паразитов из-за случайно заглоченной пыли или споры плесени.       Стягивает ветровку, толстовку, колючий свитер, футболку, кидая все на соседнюю кровать, падая на свою прямо так, в клетчатых штанах, слишком тонких и коротких, чтобы идти в них через снег и дождь, но Антон привык. У него в любом случае нет выбора, кроме как привыкнуть. Он не может себе позволить что-то дороже, чем потасканные вещи с секонд хэндов.       Стекло часов блестит в свете фонарей. Пять утра. Даже отчаянные должники спят в это время. Антон никому ничего не должен. Он уже сдал проект этого полугодия, домашка на неделю- выполнена, осталось ее только сдать и получить новую. Антон- прилежный студент.       Антон- одинокий студент. А еще он никому ничего не должен. А еще он привык. Он пусто смотрит на стол под окном, без проблем узнавая во всем ворохе бумаги и холстов свои работы, не удивляясь их ужасной композиции и цветовому решению. Преподаватели говорят обратное. Антон им не верит. Прислушивается сначала, переставая перекрывать участки, которыми он недоволен, но потом все идет по-старому, и бумага тяжелеет от сотен слоев гуаши. В случае с маслом он просто смывает работу. Смывает с душой, с пристрастием, и преподы уже прячут его работы от него самого. Антон привык. Его работы забирают в Фонд, но ни для кого не секрет, что по итогу они окажутся в мусорке прямо за академией. Она почти постоянно горит под конец года не просто так.       Шастун не кутается в одеяло. В общежитии топят батареи, и от них воздух душен и тяжел. Антону жарко из-за разницы температур, и пот катится по его лбу и груди, чтобы исчезнуть в слишком жесткой подушке и колючем советском пледе. Если забраться под плед- он будет сильно колоться. Если забраться под одеяло- пружины матраса вопьются в тело. Если лежать сверху всего, то получается уже не так плохо. Не то что бы Антону было когда-то плохо. Он привык.       Он запрещает себе думать, наконец переворачиваясь набок и закрывая глаза. Они болят и слезятся из-за недосыпа, и он закатывает их под веками, и сон медленно тянет к нему свои ласковые руки и…       Звенит будильник. Противная трель телефона мигренью проходится по воспаленному мозгу. Семь утра. Почти во всем общежитии начинает слышаться говор, вздохи и стоны разочарования и борьба за очередь перед душевыми на этаже. Он садится на кровати, растирая лицо. Глаза все еще болят, как и голова.       Антон выходит в коридор прямо так, с голым торсом. Какая-то девушка, спорившая с подругой, испуганно отпрыгивает от двери душевой, позволяя Шастуну пройти. Тот заходит и запирает дверь. Студенты переглядывается, но никто не претендует.

***

      Арсений очень собой доволен. Став уважаемым керамистом в довольно раннем возрасте из-за поддержки и богатства родителей, он стал купаться в лучах славы, и уже теперь, в возрасте 24, может передать свой опыт. Он стал преподавателем живописи, и почему-то курирует группу промышленного дизайна. Его предшественник решил выйти наконец на пенсию и дать дорогу молодым, и академия была не против дать ему заслуженный отдых. Попов заходит в аудиторию, окидывая взглядом исписанные стены, советские квадратные мольберты и распиханные по углам наброски. Стойки под натюрморты уже стоят, и керамист наконец роняет на пол тяжелую сумку реквизита. Через полтора часа мук готовы и сами постановки. Через час сюда доберутся и первые студенты с кафедры текстиля, а потом и с книжной графики, а потом и с графического дизайна, а потом и с промышленного. Арс нервно смотрит на расписание и понимает, что приехал слишком рано. Тем не менее, его тревожит неприятное предчувствие.       Он задвигает тревожность подальше, и здоровается со студентами-ранними пташками, которые уже заняли диванчики около входа. Те отвечают, глядя с интересом и сверкая глазами. Пара проходит.       Проходит еще одна. И еще одна. И наконец он видит своих промышленников. Они идут единой группой, мило болтая между собой, заходя в аудиторию. Арс ждет, пока не зайдет последний студент, отставший по какой-то причине, и поворачивается к своей группе.              — Добрый день, дорогие мои студенты. Меня зовут Арсений Сергеевич, и я ваш новый преподаватель по живописи и куратор. Кто из вас староста?       — Я! — Рыжая девушка бодро поднимает руку вверх. — Ирина Кузнецова.              — Замечательно. Подойдешь ко мне после пары. Она у вас как раз последняя. Начнем знакомство с вами с рисования однотонных натюрмортов- хочу посмотреть на что вы способны.       Он указывает рукой поочередно на синий, желтый, красный, зеленый, черный и белые натюрморты. Студенты начинают шуршать и медленно разбредаются по аудитории, выбирая постановку и ракурс и уже через полчаса начиная набрасывать эскиз или класть подложку.       Арсений осмотрел группу и удовлетворенно хмыкнул, когда всем хватило стоек, стульев, а главное- места. Большая часть народа встала на зеленый и красный натюрморты. Никто не захотел брать белый. Лишь один уже начал писать черный. У Попова муражки прошлись по коже от вида пишущего- весь тощий, высокий, с ледяным взглядом и взлохмаченными волосами. Впавшие скулы и уже начавшие чернеть мешки под глазами точно не придают ему шарма, но в итоге Попов отмахивается от этих мыслей, сбрасывая все на приближающуюся сессию и рост долгов. Почему-то вспомнил, что именно он плелся позади всех. Незнакомый студент, видимо, почувствовал его взгляд, и теперь косо на него смотрел. Арс наконец понял: в этом взгляде не лед, в нем пустота. Она слегка колышется в глубине зрачков, будто прикрытая запыленным стеклом. Попов сглатывает и отворачивается к остальным.       — Я вам помогать не буду, все делаем сами!       Дизайнеры заныли, но быстро умолкли, задвигав кисточками еще быстрее, но не этот студент. Он все так же, не слишком спеша, заливал пространство листа черным и серым, грубо намечая объем стоящих куба и бутылок. Студент не задумывался над палитрой или своим холстом, он почти автоматически, без единого сучка, смешивал гуашь и изредка снимал слои мастихином.       Арсений наконец оторвался от него, подумав, что тот довольно странный. Антон тоже отвел взгляд, все так же ни о чем не думая.       Ира же подумала, что год будет интересным. Новый препод как раз под Новый год? Странное решение, но это творческий вуз, ничего удивительного. Она стала одной из немногих, кто встал на желтый натюрморт. Ткани разных оттенков накладываются друг на друга, откидывая в складках теплые тени. Ира вздыхает, продолжая намечать эскиз карандашом. Она должна успеть много сделать за одну пару, а то опять придется марать в квартире весь пол и его мыть.       Антон все так же тихо постепенно заполняет белые пространства. Преподаватели почему-то называют его гением. Он смотрит на один из кубов, и с особым остервенением принимается намешивать цвет, чтобы перекрасить этот мерзкий серый.       Конец пары ознаменовался звонком таймера Арсения. Промдизайнеры вздохнули, многие не успели даже лист заполнить. На раковине и в туалетах наверняка уже очереди на помывку. Пара студентов снова начали ныть, пакуя вещи, говоря что-то о том, что помоют все дома. Ира подошла к Арсению.       — Арсений Сергеевич!       — А, Ира! Так, вот мой номер, закинь в телеграмме списки. Буду нереально благодарен, если еще фотографии прикрепишь и какие-то слова от себя.       — Например?       — Ну, например… Что какой-нибудь там Максим приходит в ужас от пауков, чтобы я вам такие задания не давал, окей?       — Окей. Все пришлю. Что еще?       — Вам новое расписание уже давали или после окончания семестра обещали?       — После окончания. По-крайней мере, так говорил Добровольский, можете у него уточнить.       — А смотры? Вместе с сессией сейчас будут, или после новогодних?       — Не знаю, если честно, Арсений Сергеевич. У подкурсов будут в начале февраля.       — Ладно, иди домой, потом разберемся.       — Спасибо, до свидания! Наконец, последняя студентка собралась и покинула аудиторию. Ее подруга, ждавшая ее в коридоре, сразу громко с ней заговорила. Арс хмыкнул, складывая вдвое лист бумаги и размашисто написав «ПОСТАНОВКИ НЕ ТРОГАТЬ; ВТОРОЙ КУРС ПРОМ». Вряд ли это как-то убережет их полностью, но постараться стоит.       Он смотрит в окно. В Петербурге зимой темнеет рано, а в семь уже была бы кромешная тьма, если бы не фонари. Жуткий гололед и снегопад. Арс думает, что сегодня поедет на такси.       Отдав ключи охраннику, он выходит из академии. Старинное здание высится над ним, и он видит в окнах только начавших работу подкурсников и качающиеся над ними лампы. Арс застегивает куртку по самый подбородок, надвигая шапку пониже. Судя по виджету погоды на телефоне, минус семнадцать ощущаются как все минус двадцать пять, спасибо влажности. Он уже думает заказывать такси, как видит вдалеке знакомую фигуру. Это же тот самый жуткий студент. И без куртки.       На нем всего лишь ветровка. Под ней какая-то толстая толстовка, из-под края которой выглядывает свитер. Ощущение, что парня сейчас снесет ветром. Он стоит к Арсу спиной, от его тонкой руки расходится табачный дым. Арсений думает, что это не его дело, и вызывает такси.       Антон считает в голове. Ему повысили стипендию недавно, но нельзя сказать, что ему на все хватает. Конечно, восемь тысяч в месяц любому бы показались очень даже хорошей прибавкой, но не ему. Он слишком много курит, материалы уходят очень быстро, ему все еще нужно что-то есть, и надо наконец купить куртку. Плохонькая куртка на рынке стоит тысяч пять. Может стоит поискать в секонд хэндах?       Он дрожит от холода пока идет к мусорке. Все упирается в деньги. Благо, у него нет задолжностей, и месяц до нового года он может спокойно заниматься чем-то еще. С его видком его на работу не возьмут, разве что каким-нибудь подсобным рабочим или типо того. Но там у него руки отвалятся, или он сам весь упадет. Может, баристой в ларек? Не хватает социальных навыков, его быстро уволят, если он вообще пройдет стажировку. Может, лаборантом или натурщиком в универ? Лаборантские места все заняты, а для натурщика ему не хватает пластичности. Быть палкой и правда ужасно. А может…       Отмахиваясь от последней мысли, он вздыхает вновь, доставая из пачки вторую сигарету, пока идет к остановке. Слава богу, хоть проездной довольно дешевый, спасибо студаку. Упомянутый предмет натирает ему кожу рук из-за маленького объема кармана.