Приласкать шторм

Чувствовать себя хорошо посреди агонии мира такого, каким Кэйа его знал, чувствуется предательством боли, через которую он прошел, чтобы оказаться живым и более-менее невредимым. Он же не дурак, он знает, что удовольствие среди ежедневных попыток выжить — строго единоразовая акция, причем даже не всем везет, как ему с этим. И именно поэтому не стоит придавать этому моменту слишком много значения, иначе он станет просто новой болью. Не стоит, но в груди отчего-то тепло, когда Альберих чувствует теплое прикосновение сухих губ к своему горлу, прямо по тонкому шраму поперек него. Он улыбается, чуть откидывая голову назад, подставляя себя для прикосновения. Есть ирония в том, как ласков с этим шрамом человек, оставивший его. Рука Тартальи проходится по груди Кэйи, чуть с нажимом, словно пытаясь втереться в кожу своего… господи, думать не хочется о том, кто они друг другу, когда в этом мире такие вещи уже не имеют значения. Теплая мозолистая рука проходится под ребрами Альбериха, по его боку, а затем ложится на бедро Кэйи, когда Чайльд снова оказывается между его ног. Быть рядом с Тартальей таким образом будоражит кровь. Это ощущение, что Кэйа подпустил опасно близко к себе кровожадного зверя, только и ищущего в кого вонзить свои клыки, но когда он протягивает руку к лицу рыжего, приподнимаясь на локте, тот только прикрывает глаза с каким-то усталым спокойствием, прижимаясь щекой к смуглой ладони, и Альберих чувствует выдох на своем запястье. Это вызывает трепет, как если бы бушующий шторм успокоился и ласковыми волнами коснулся бы Кэйи, вместо того чтобы утопить. Он усмехается, но беззлобно. — Соскучился по ласке? — спрашивает он хрипло, негромко ладонью, пальцами ведя ниже, по шее, плечу, следам от ожога на нем. — Не по насилию точно, — смеется в ответ Тарталья, и Кэйа снова откидывается на спину, когда рыжий оглаживает его бедро и нависает сверху, снова целует по шраму, так мягко, почти что любяще. — Чем тебе так нравится этот шрам? — фыркает Альберих, лениво обхватывая ногой талию Чайльда, чуть нажимая притягивая его ближе, пальцы запуская в рыжие волосы, чуть сжимая их. — Я оставил его тебе, — отвечает уверенно Тарталья над ухом Кэйи, и его горячее дыхание, его легкие покусывания на мочке посылают мурашки по бедрам Кэйи, зажигают искры возбуждения внизу живота. Альберих смеется на выдохе, и сместив руку из волос рыжего на его веснушчатое плечо, второй касается его торса, испещренного мелкими и крупными шрамами, от ран глубоких и не очень. Впервые увидев некоторые из них Кэйа задался вопросом, каким вообще образом Чайльд всё ещё жив, цел, да еще и так силен. Но он ведет ниже, по подтянутому животу, чувствуя под рукой как напрягаются мышцы, прикусывая нижнюю губу от того, как это ощущение поджигает все нервы, и дальше ниже. Приятно слышать, чувствовать на своем лице, шее дыхание Чайльда, утяжеляющееся от такого простого действия. И это тоже заводит. Хочется отказаться от конечной цели, просто уверенно положить руку на уже снова вставший член рыжего и направить его в себя, но Кэйа идет мимо, по бедру, к шраму от огнестрельного ранения, усмехается в ответ на прищур Чайльда, под которым Кэйа чувствует себя в опасности, как жертва, сделавшая шаг не туда, куда хотел бы хищник. И он соврет, если скажет, что его не раззадоривает это ощущение. — А этот оставил я тебе, — улыбается Альберих, а затем ахает, когда Чайльд крепко хватает его под бедро, и прижимается к нему своим стояком. — И многие другие, которые ты сейчас решил пропустить, пташка, — говорит рыжий в шею Кэйи, затем целуя ее обманчиво нежно перед тем, как укусить, всосать кожу, явно намереваясь оставить след. И Кэйа не может сдержать тихого постанывания на выдохе от этого действия, или того, как он разводит ноги шире в стороны, чувствуя, как Тарталья отводит бедра назад, прежде чем обхватить основание собственного члена ладонью, чтобы снова направить его в Кэйю. И теперь он толкается увереннее, тверже, чем в первый раз, когда необходимость в растяжке была куда больше, и этот толчок выбивает из Альбериха воздух, когда он обхватывает талию Чайльда обеими ногами, руками цепляется за плечи, вжимая ногти в них до шипения рыжего, тихо рыкнувшего под таким обращением, резко сжавшего смуглого бедро. И не менее резко он толкается внутрь еще раз, со стоном вгоняя себя по самые яйца, и оставаясь внутри. Он хватает Кэйю за ногу, перекидывает ее себе на плечо и целует голень, к колену, где прикусывает нежную кожу, от чего тот вздрагивает и снова стонет, качая бедрами к Чайльду, пытаясь вобрать еще, ища трения. — Блять, Чайльд…— выдыхает Кэйа, так широко раскрытый на милость Чайльда, с членом рыжего глубоко в нем. — Что? — хрипловато отзывается Тарталья, глядя Кэйе прямо в лицо, крепче сжимая его бедро, так, что наверняка оставит синяки. — Черт тебя дери, — отвечает Кэйа, запрокидывая голову и выгибаясь в спине, хотя не смог найти хоть каких-то слов, которые могли быть похожи на то, что он хотел сказать. — Нет, — серьезно говорит Чайльд, и Альберих чувствует, как напрягаются его бедра, — тебя. И после этого он начинает двигаться. Резко, с силой, не особо сдерживаясь. Он не собирается наращивать ни темп, ни амплитуду, сразу разгоняясь, склоняясь над Кэйей, прижимая бедро стонущего под ним мужчины к его же в груди, вжимая его в матрас, не оставляя сильно много вариантов для движения. Альберих снова цепляется за его плечи, спину, тяжело дыша и постанывая, кусая губы, прежде чем Чайльд не поцелует его со своим животным пылом, напористо и требовательно, так, что у Кэйи нет никакого варианта, кроме сдаться ему. Не то, чтобы ему сильно хотелось сопротивляться. Слишком хорошо отдаться крепким рукам, горячим поцелуям и уверенным, быстрым движениям члена внутри него. Он стонет, второй ногой прижимает Чайльда к себе, прижимая пятку к пояснице рыжего, словно пришпоривая, ища его ближе к себе. Удовольствие близится к тому, чтобы поджечь Кэйю, переполнить, и он напрягается, когда мозолистая рука Тартальи обхватывает его член и начинает небрежно водить по нему вверх и вниз, соответствуя хаотичному, неустойчивому ритму его бедер. И Альберих сжимается, стонет ему в губы, когда кончает, царапает плечи рыжего, и тот тоже стонет, снова целует Альбериха, кусая его губы, а затем облизывая их, мокро и небрежно, но так искренне, щемяще, с тем, как он прижимает его бедро к своей груди, толкаясь грубее, сбиваясь с любого ритма, прежде чем Кэйа вдруг чувствует пустоту в себе, а затем как Чайльд изливается ему на живот и грудь. Дыхание у обоих сбито, тела покрыты потом, и рука Кэйи все еще покоится на затылке Чайльда, удерживая его рядом, не давая отдалиться. В голове лихорадочно много слов. Слов, которые хочется сказать в посткоитальном ощущение безопасности, тепла, того, что мир больше не собирается рушиться вокруг дальше. И потому он оставляет их при себе. И Чайльд молчит. И только то, как рыжий начинает целовать лицо Кэйи: его щеки, нос, лоб, висок, так нежно, тепло, кажется говорит всё за них обоих. Кэйа снова гладит его по щеке. И его сердце не выдерживает зрелище того, как он жмурится, накрывая смуглую ладонь своей сверху, прежде чем поцеловать в ее центр. Это все кажется обещающим. Хочется верить. Надеяться. Но они не в том положении. Мир не в том положении.