Всему виной прокламации

       Грушницкий дал пощёчину мужчине.        — Ах, ты…скотина, — подавляя гнев, проговорил Грушницкий, глядя прямо в глаза двадцатидевятилетнего красавца. Ставрогин непонимающе смотрел на юнкера, хотя, впрочем, лицо его оставалось довольно пусто, однако что-то угрожающее промелькнуло в нём. Словом, в лице его от природы было что-то вызывающее страх. Николай как бы неловко кашлянул, отходы от девушки, которую только что так страстно целовал.        — Гм…почему же вы не сказали, что заняты…Мери? — обратился он к княжне, неловко опустившей глаза вниз. Но вскоре его обычный, спокойный взгляд поднялся на юнкера и завел руки за спину, хотя и сделал какой-то порыв, будто хотел прибить. А он мог. Грушницкий посмотрел на Мери, на свою Мери, которая оказалось той ещё похотливой шлюшкой. Нет, ну а что? Как тут не устроило перед обаятельным красавцем и гордым аристократом с шизофренией? Ему даже Верховенский даёт…       — Не сказали? — в замешательстве посмотрел Грушницкий на Мери. Бедная княжна пыталась совладать с тобой, смотреть как можно увереннее на юнкера, но получалось это у нее плохо.        — Кто сказал, что занята? — строго, с еле заметной дрожью в голосе, спросила она. Грушницкий обомлел. Он кричал, ругался, говорил про благородное чувство любви, выставлял себя непонятой жертвой, грозил, что пойдет убъётся, потому что другого пути ему нет и прочее, прочее. Одним словом, истерил не хуже любой барышни. Под конец он обратил внимание на Николая, который все это время наблюдал за его исступлением, и ударил того повторно по лицу. Ставрогин был в шоке. Второй удар за день. Нет, он не выдержал. Гнев и задетое достоинство выразилось в его взгляде и он отчаянно начал бить бедного юнкера своей ахуенной, по настоящему аристократической тростью и очень досадовать на себя, что не взял розги, чтобы высечь этого мудака розгами, как мужика секут. Грушницкий кричал, чуть не плакал, пытался бежать, но ничего у него не вышло. Вскоре Ставрогин настолько озверел, что отбросил трость, и в арсенал пошли голые кулаки, а потом уже и ноги, в чёрных лакированных сапогах с толстой, грубой подошвой. Грушницкий лежал на траве, орал, сквернословил. За всем этим действием наблюдал из-за кустов улыбающийся Печорин. Спустя минут несколько, когда он понял, что с юнкера довольно, он вдруг вылез из-за кустов, начал расцеплять мужчин.        — Господа, господа! — воскликнул он. — Зачем же такие дикости? Вы же не животные, ей-богу. Хотите драться, извольте культурно, как подобает джентльменам, — закончил он. Ставрогин, который держал Грушницкого за воротник рубашки (толстую солдатскую шинель он почти разорвал в хламину. Уж такой был человек. Ну, или его психоз; пара пуговиц валялись на земле), пристально смотрел на офицера, так же как и Грушницкий. Абсурдности картине придавало то, что волосы обоих были растрепаны. Ставрогин вдруг резко отпустил воротник Грушницкого, отчего тот рухнул наземь с глухим звуком. Тишина вновь возобновилась. Ставрогин поднял с земли свою шляпу, надел на голову и начал поспешно удаляться, оставляя офицериков в замешательстве. Грушницкий тупо посмотрел на приятеля, встал, начал отряхиваться от земли, хотя шинель была бесповоротно испорчена. Испуганная Мэри так и продолжила стоять в сторонке, краснея. Печорин подавил усмешку, взглянул на княжну от чего та ещё больше покраснела, с испугом оглядывая его.        «Трясётся, ожидовела от страха, — подумал Григорий Александрович. — Бедняжка, думает я компрометирую её этим. Правильно думает» Он кашлянул, сдерживаясь, чтобы не ухмыльнуться, что было бы совершенно не к месту, и, собирая все манерные повадки, что имелись у нашего Дон Жуана, подошёл к девушке, взяв её чуть выше локтей, посмотрел нежно, заботливо, но не любовно, а лишь сколько это полагает приличному человеку.        — Позвольте я провожу вас до дома, — сказал он. — На счёт господина Грушницкого не переживайте, он крепкий малый, оправится, — Грушницкий опешил, хотя долю секунды назад хотел возразить, но это было бы не к месту. С Мэри он ещё успеет объясниться.        Всю дорогу до дома княжна была молчаливее травы, боясь хоть слово проронить, хотя казалось, инцидент был исчерпан.

***

       В это время наш многочтимый Пётр Степанович успел вздрочнуть пару раз на письмецо, завести порядочные связи, сдружиться с местным самоуправлением, отослать десять анонимок Шатову с угрозами и даже съесть бифштекс за счёт, собственно, местного самоуправления.