Всему виной прокламации

      — Во-первых, — Печорин достал из ящика в столе стопку чистой серой бумаги и баночку чернил. — Всякое письмо, особенно вызов на дуэль, надо начинать со слов «Ваша битая рожа». Ну, какого? Уже в сотню раз лучше твоего «Милостивый государь». Ты бы ещё по-французски излагался, ей-богу! Так вот, — он задумчиво прикусил в зубах кончик пера, после чего всосал чернила и изо рта его полилась по рубашке, затем на дорогущий персидский ковёр, который он купил, чтобы злить людей, текувая черная жидкость, — да блядь, — Григорий побежал быстрее промыть рот. С мылом. Потом пришлось промывать рот от мыла. В конечном итоге он прополоскал рот вином и вернулся только через четверть часа.       — На чём мы остановились?       — На «вашей битой роже», — ответствовал юнкер.       — Точно. Так вот, «Ваша битая рожа, сударь, оказалась весьма нахальна. Нахальна настолько, что смела связаться с первой встречной женщиной, чьё сердце уже отдана другому. Так вот, слышь сюда, промудоблядская пиздохуёвина, я тебе ебало начищени, так, что мало не покажется, сука блядь я я тебя уебашу нахуй блядина затраханая, сын тумбочки помойной. Слышь, я тебя стреляться вызываю, уебище»        Григорий перечитал и не почувствовал удовлетворения.        — Дерьмо. Давай по-новому, — Печорин скомпал листок и засунул его себе в рот, после чего проглотил. Более он ничего не говорил, чем очень засмущал Грушницкого.        — И что же мы собираемся делать дальше? — спросил юнкер, непонимающе глазами в него долбясь. Но мы-то знаем, что он не только в глаза его долбит, а ещё и в уши.        — Всё. Мы узнаем, где живёт этот твой господин, я приду к нему в ночи, когда он будет кутить с местными пьяницами, и высру это письмо ему на кровать, — Грушницкий ахнул. Он был очень доволен задумкой друга.       — Это гениально! — воскликнул он и бросился другу на шею: начал целовать и ласкать его. Печорин в ответ начал щекотать его подмышки своими шаловливыми усиками. Как говорится, усики пропуск в трусики. Они начали страстно совокупляться с макаронами и засовывать спагетти друг другу в очко и в ротик. Потом Печорин достал из шкафа пирог, расстегнул ширинку своих штанов, приспустил трусы и начал ебать пирог. Его член пропитался черничный джемом и вкусно пах. Грушницкий очень хотел есть, поэтому наклонился к дружку Печорина и начал слизывать черничный джем. Было вкусно. Печорин протяжно простонал, когда шаловливый язычок друга коснулся его члена. Грушницкий довольно облизнулся, щекотливым движениями проходят языком по стволу от головки по самое его основание. Печорин не выдержал этой мучительной сладострастной пытки и дал своему другу по самое горло. Спустя несколько минут Печорин спустил другу в рот. Но как после любой манипуляции с членом, приводящей к исторганию спермы, ему захотелось ссать, поэтому он начал молодому юнкеру в рот. Тот всё равно слишком глуп, чтобы отличить мочу от спермы. Григория посетила мысль использовать Грушницкого как личный сартир. Благо, мысль была кратковременной. Когда молодые люди закончили, они оделись и уселись на софу. Грушницкий поднял с пола отстатки пирога и начал есть, а Печорин глубоко задумался о письме.       — У меня идея! — воскликнул он после некоторого молчания. — Пиши как до этого писал, — Грушницкий был в удивлении.       — Что?       — Я говорю, пиши вычурно и благородно, — увы! Грушницкий не понимал друга. Он поступил бараний взгляд. — Сейчас поясню. Ты пишешь хорошее письмо без подвоха, а уже после я на него нассу и накончаю. Мы это всё размажем хорошенько, надушим и будет как новенькое, — Грушницкий улыбнулся словам Печорина.       — Это же гениально! — друзьям начали заниматься приготовлениями письма: Грушницкий переписывал письмо, Печорин — дрочил.

***

      На следующее утро, перед тем как пойти на встречу с Петром Степановиче, Печорин подослал какого-то мальчишку отнести письмо.        — От кого? — спросил Ставрогин, разглядывая конверт.        — А мне пошто знать? Офицер попросил, три копейки свои отдал, — Ставрогин отправил мальчик обратно, а сам пошел в комнату. Во время разговора с мальчиком его одолевали странные желания, которые он вполне понимал и осознавал. Он расположился в кресле, закинув ногу на ногу и вскрыл конверт: «Милостивый государь, вы имели смелость посягнуть не только на мою честь, но и на честь девушки, чьё сердце уже занято мной. Короче я вызываю вас на дуэль, го махаца…»       Дальше почерк был весьма неразборчивый, поэтому Николаю Всеволодовичу пришлось вглядываться в очертание символов, чтобы разгадать в них хоть какой-то посыл. От бумаги разило цветочными духами и чем-то неопределенным. В конечном итоге он смог рассмотреть время и место встречи. В конце записки корявыми буквами рисовалась подпись: «Ат г-на Грушинскаго: 3». Ставрогин аккуратно засунул письмо обратно в конверт и положил в карман.

***

      Во время получения письма наш достопочтенный Петр Степанович тоже был дома. Он стоял в своей комнате перед зеркалом и накрахмаливал воротнички, чтобы они стояли, как член Ставрогина когда тот дрочит на бабочек. Спустя некоторое время своим мучений (это был человек, который ничего в своей жизни не умел, кроме как разводить людей), он наконец добился желанного результата, после чего осмотрел себя всего с ног до головы и пошёл. Правда, всё утро у него беспристанно вертелась в голове мысль накрахмались часть штанов ниже пояса, чтобы его достоинство казалось больше, но идея ушла также незаметно как и пришла.       Перед тем как совсем уйти, он распоковал чемодан, лежащий под кроватью и набил свои карманы прокламациями, после чего чемодан отправился на свое законное место.       В полдень молодые люди уже встретились у Печорина, тот предложил пообедать, явно из вежливости и ожидал отказ, однако Верховенский согласился и сожрал целый стейк за счёт нового знакомого. Поедая стейк, он думал, что они с Печориным станут хорошими друзьями. Должен же его хоть кто-то кормить.       — Вы кажется предлагали мне кое-что, — сказал вдруг Пётр Степанович, закончив со стейком.       — Ах, ну да, поезду верхом на лошадях. Вы ведь хотели посмотреть Кавказ?       –Ну да, помню…– а ведь Пьер уже надеялся на страстный секс. Но увы! Его надежды рухнули. Уходя, он пустил Печорина первым, а сам вынул одну из бумажек, после чего незаметно, убедившись, что его не видят, положил её пьяному мужику на стол. Удивительно, что даже в такое раннее время тут были пьяницы. Товарищ пьяного мужика, бойкий, не менее пьяный мужик, взял бумажку и принялся её читать, после чего пустил по кругу по всему трактира. В трактире поднялся шум, выясняли, кто сочинитель и кто подложил. Все показывали друг на друга и обвиняли. После оказалось, что мальчишка, который тут работал, успел разглядеть сочинителя, но это уже совсем другая история...