Серый Крайола

      Влажная кожа блестит от ярких лучей солнца. Это похоже на золото, как если окунуть кисть в жидкую поталь и мазнуть кончиком по коже — сверкает, искрится, словно бенгальский огонь. И Айзава хочет запечатлеть эту картину на внутренней стороне своих век, прожечь сетчатку танцем бликов на алебастровой коже, впитать во взгляде, через прикосновение, ощущая жар чужого тела.       Ниа лениво моргает. Он видит на дне его платиновых глаз океан нежности, любви, столь обширной, столь великой, вмещающей в себя так много слов и чувств, что Айазава без сожалений в него ныряет. Опускается на самое дно, не боясь погибнуть, потому что знает, потому что чувствует, что погибнуть в этом океане — значит вознестись, очиститься от пережитой боли, попадая в тепло влажных объятий, тонких ладоней, что бездумно скользят по его груди.       Он хочет утонуть, он хочет погрязнуть в серебре и графите без шанса на спасение, потому что ему не нужно спасение, ему нужен поцелуй жемчужных глаз, столь влюбленных, смотрящих на него так, словно он — это целый мир, словно, прикасаясь к его груди, Ниа ласкает целую вселенную, так нежно, так аккуратно, словно от малейшего давления она просто расколется на части. Айзава знает — он не расколется, скорее все ледники растают и серые горы превратятся в равнины, чем он спасует, чем решит накинуть на себя спасательный круг, боясь утонуть. Брыкаться попросту поздно, поздно поднимать брызги и кричать, вопить о спасении, потому что буйство стихии на дне агатовых глаз обратилось в штиль, потому что пасмурное небо согревает лучше самого знойного дня.       Ниа.       Нейтан.       Если бы он был художником, то так бы и умер неизвестным. Как писать картины, если нет краски? Если нет такой краски, которая была бы способна передать всю полноту серебра, платиновые блики с янтарным отливом — то как писать картины? Как совместить молоко с серебром, как доказать, что Клеопатра ошибалась, мешая молоко с медом? Ни мёд, ни золото, ни солнечные лучи — красота в титановых белилах, в миндально-кремовой крайоле, которую хочется собрать руками, принять, впитать вовнутрь, стать частью красоты. Картины не пишут поталью, но он бы перегрыз глотку любому, кто сказал бы, что это не искусство.       Пунцовый цвет на мраморных щеках, лисий контур глаз напротив. Блестящие зацелованные губы, что слишком маняще контрастируют с белыми волосами, разбросанными по подушке. Сочетание ума и красоты, нежности и строгости, четкости и мягкости, которая даже самый крепкий минерал расплавит, превратив в дугу. Для них обоих это было беззвучным вопросом: почему? Почему буйство янтаря в глазах Айзавы восприняло Ниа как бесценное сокровище? Почему их ноги так крепко сплетены друг с другом? Отчего тонкие кисти Ниа так изящно контрастируют с его крепкой грудью? Виновата ли во всем человеческая природа или в их единении есть куда больший смысл?       Он мягким движением стирает с кончика чужого носа влажные капли, улыбаясь. Он честно прождал два года, довел состояние абсурда до маразма, когда их платонические отношения перевалили за рамку плотских, и лежа сейчас здесь, в ворохе белоснежных одеял и подушек — не жалел ни о чем. Влюбленный взгляд напротив служил ему ответом, был красноречивее всяких слов, как и бордовые синяки на тонкой шее. Он проводит по ним со слишком взволнованным вздохом, и Ниа отвечает ему поцелуем. Влажным, совсем невесомым, в самый уголок губ. Он выгибает шею, потягиваясь чуть выше, задирает голову, отчего вьющиеся от влаги волосы касаются его плеча — и целует, щурясь совсем счастливо.       — Я перестарался…       — Не смей извиняться, — предупреждает его Ниа, целуя влажный подбородок. — Всё было замечательно…       Нэйтан плавится в его руках словно зефир, льнет ближе, практически ложится сверху, закидывая на него ногу, и широко улыбается, тянет свои припухлые от поцелуев губы, с любовью проводит по красным отметинам на шее. Он ничуть не стесняется, из него словно ушло всё стеснение и застенчивость, оставив власть озорству и столь огромному доверию, что у Айзавы на миг даже кружится голова. От Ниа пахнет его любимым парфюмом и сексом, от него пахнет им самим, и это похоже на то, что испытывают лудоманы, выиграв джекпот — экстаз на уровне эйфории, на уровне того, что испытывают наркоманы, пуская наркотик по венам. Он видел, как молодые ребята закатывали глаза на притонах, и ему хочется сделать то же самое, сделать глубокий вдох и закатить глаза, и забыться в этом запахе, в мягких прикосновениях рук, запечатлеть каждую эмоцию, каждую морщинку на лице Ниа, что тянется от счастливой улыбки.       — Я так тебя люблю… — Нейтан забирается на него сверху, садится ему на живот и краснеет столь очаровательно, что у Айзавы перехватывает дыхание. Он чувственно скользит ладонями по влажным бедрам, выше, обнимает за талию и садится на постели, целуя онемевшие губы. — Люблю…       Нейтан как полярная лиса.       — Прости за это, — он касается губами последствий слишком грубых поцелуев, и Ниа мычит, давит ему на грудь, не давая опуститься ниже. — Как ты себя чувствуешь?..       — Хорошо… Мне так хорошо, я будто под наркотиками…       — Ты принимал наркотики?       На его вопрос Нейтан мягко смеется, обнимая его лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Его глаза такие красивые, но ответ все же заставляет его забеспокоиться, серьезно нахмурив брови.       — Нет, но одно время я принимал антидепрессанты. Они были очень сильные, и у меня была такая эйфория… прямо как сейчас.       Это, думает Айзава, один из секретов, о которых они не говорят.       — Почему ты принимал антидепрессанты? — он спрашивает это почти шепотом, касаясь губами бьющейся вены на шее, и чувствует, как Ниа в его руках глубоко вздыхает. — Не расскажешь?       — Зачем об этом говорить?..       — Потому что теперь я заслуживаю знать?       — Ты заслуживал и раньше, просто я не хочу об этом говорить…       — Оно связано с этим?.. — он берет его руку в свою, на тонком запястье красуется глубокая полоская шрама, которую за эти два года Айзава изучил вдоль и поперек. Ниа не любил говорить об этом шраме, он неловко отнимал руку, отводил взгляд и стремился сбежать. Но сейчас, он не чувствует сопротивления, только слепое смирение и очередной тяжелой вздох, который вырывается из чужой груди.       — Да, связано.       Когда он поднимает свои карие глаза на Ниа, ему кажется, что в этих глазах он видит отражение всей существующей боли. В его руках искусство превращается в надколотую вазу, он почти видит, как из огромной трещины размером со шрам вытекает раскаленная платина, как Нэйту больно и неприятно, как он стремится уйти и слезть с его коленей.       Айзава бережно прижимает его к себе. Целует в висок и обнимает за плечи, держит так, словно он всё понимает, словно он и был тем, кто оставил эту непростительную трещину, отколов массивный кусок. Написать картину несуществующим цветом кажется куда более реальным, чем простить того, кто сотворил с Нэйтаном подобное.       Он складывает руки на его смуглой груди, ведет вдоль темных волосков кончиком пальца, пока наконец не сдается, утыкаясь носом в его шею. Они влажные, липкие от пота и поцелуев, но это не мешает ему почувствовать любовь, с которой Ниа его обнимает.       — Я же говорил, еще давно, когда СПК должны были расформировать. Ты пришел в наш штаб, рассказал, что тебя бросила жена, и я ответил, что знаю, что такое терять…       Два года назад. Это было ровно за два года до сегодняшнего дня. Это был день, когда он поцеловал его. Как дурак, пошел на поводу у эмоций и наделал всякой необдуманной херни, за которую мог поплатиться.       — Это трудно, когда ты теряешь человека, с которым провел большую часть своей жизни. Каким бы гением ты ни был, ты не застрахован от губительных эмоций… А потом еще Мелло, агенты СПК. Я был…       — Нейтан…       — Я был на грани.       — Но сейчас всё по-другому? — он чуть отстраняется, чтобы заглянуть в родные глаза.       Мягкая сталь напротив его бурых глаз.       Кленовый сироп, смешанный с зефиром.       Айзава тонет. Ниа тонет вместе с ним.       Зарывается тонкими пальцами в его отросшие волосы, тянется, улыбаясь. Белые прядки кончиками щекочут его щеки, когда Ривер опрокидывает его обратно на лопатки. Когда в стеклянном отражении Айзава видит нечто помимо боли, омрачившей молочный океан.       — Всё по-другому, — соглашается Ниа и, опираясь руками на подушку по обе стороны от его головы, нависает сверху — Айзава видит в этом красоту нетронутых звезд. Как длинные солнечные лучи, пробивающиеся через жалюзи, янтарным блеском сгорают на коже, искрятся, перемешиваясь с рыжей утренней дымкой.       — Я никому не дам тебя в обиду, — он говорит это настолько серьезно, что парень над ним на мгновение замирает, распахнув глаза. А затем щурится, звонко смеется, падая прямо в объятия. Айзава целует его в висок, щеку, покрывает влажные губы поцелуями до тех пор, пока вожделение не переполняет нутро. — Никому…       Он целует длинный глубокий шрам на запястье. Скользит ладонями вдоль любимого тела, собирает соленые капли, пока его целуют, пока выцеловывают каждый сантиметр его губ, утягивая набок. Он не врет, он никому не позволит сделать ему больно.