Целуют всегда не тех.

По всем федеральным каналам то и дело крутили записи с мест происшествий, ведущие рассказывали о многочисленных трупах, что оставил после себя Чумной Доктор. Издав тяжкий вздох, Игорь смотрит на новостные сводки и думает, что вот он, ещё один гештальт Разумовского. И что-то подсказывало майору, что это — далеко не последний. Серёжа — сирота, воспитанник детского дома, мальчик, взрастивший в себе множество комплексов. Желание иметь у себя в квартире подобие уличного автомата со всевозможными газировками, чипсами и прочей дрянью — как самое безобидное, и убийство «сильных мира сего» — как нечто ужасное. Гром врывается в офис-квартиру Сергея столь же бесцеремонно, как и в логова других ублюдков — без стука, дверь открывая с размаху. Уложить Разумовского на лопатки, впечатать в жёсткую поверхность столешницы. Игорю хотелось превысить свои полномочия, стереть самодовольную ухмылку с этого блядско-смазливого лица, но он держал себя в руках, хоть это весьма было трудно. — Ну что, паскуда рыжая , нравится, когда душат? — цедит сквозь зубы Гром, усиливает и без того железную хватку, лишая Сергея возможности дышать полной грудью. Прекрасная физическая подготовка, поджарое тело и натренированные за годы службы в МВД мышцы позволяют без особых усилий одерживать верх над противником. Огнемёты вышли из строя, пояс с зажигательными причиндалами валяется где-то возле стола. Гром смотрит на Разумовского и видит в нём непутёвого террориста-смертника, а не знаменитого филантропа и программиста. На нём чёрного цвета броня, кевларовый жилет, волосы растрепались, лицо в мелких ссадинах, а по губам течёт струйка крови. «Экая агрессивная сексуальность, — думает Игорь. — Тянет на пожизненное.» Айтишник хоть и был умён не по годам, но так или иначе уступал майору в рукопашной. А ещё Грому казалось, что самодовольный ублюдок едва ли пытался дать ему отпор. Сделав удушающий, майор наслаждался тем, как Сергей судорожно хватает его за руку и шумно сглатывает, пытаясь ослабить хватку полицейского. Гром не замечает, как начинает испытывать какое-то садистское удовольствие, словно какая-то чертовщина, исходящая от этого рыжего психопата, захватила и его разум. — Сдавайся. Да-а-а... Без своего костюма, без огнемёта, ты — ничто, — шепчет, обдавая ухо Разумовского своим дыханием. Почти утыкается носом в чужой висок, касаясь длинных и влажных прядей цвета ржавчины, вдыхает их запах. Чёртов ублюдок слишком смазлив для убийцы. Поцелуй выходит рваным, донельзя жадным и грубым. Игорь чувствует вкус железа на собственном языке, отчего адреналин буквально бьёт по вискам. Он впивается в губы негодяя так, словно хотел наказать его за многочисленные преступления, нарочито задевая зубами разбитую нижнюю губу мерзавца, вторгаясь в чужой рот бесцеремонно, хозяйничая в нём своим языком. Разумовский отвечает ему тем же — практически вгрызаясь в губы майора, кусая ушибленные уста. Грому кажется, что сумасшедшая улыбка не сходит с лица психопата даже когда он целуется. — Сменили тактику? И что дальше, майор? Майор хоть и был частенько тем ещё упёртым бараном и неряхой, но всё же знал толк в красоте. Правда, до этого дня ему попадались прекрасные огненноволосые красотки, а не айтишники и линчеватели на полставки. Ирония. Если бы не звуки полицейских сирен, доносящиеся откуда-то снизу, Гром наверняка свои полномочия послал бы к чёрту, да процессом увлёкся, позабыв бы об аресте. А тактика и правда была хреновая. В МВД такому не учат. В полиции таких отморозков мордой впечатывают в пол, да стальные браслеты на запястьях защёлкивают. А Гром отклонился от курса, и неслабо так отклонился. Знает он только, что Разумовский в ближайшие полгода будет вспоминать этот поцелуй, сидя в смирительной рубашке, на полу, в окружении мягких стен.