Обещание любить

      — О нет, ангел мой, вы не можете остаться.       Какими жестокими были эти слова, вымолвленные изогнувшимися от ехидной улыбки устами его любви! Как непреодолимы были препятствия, отделявшие их друг от друга! Измученный этой изуверской игрою, которая при иных обстоятельствах сошла бы за воркованье влюблённых, за игры голубчиков, свивших гнездо, Англия застонал и крепче сжал жадными руками стан Шотландии, и Шотландия с терпеливой, снисходительной улыбкой короля чужих сердец смотрел на англичанина, следя за его движениями, готовый вырваться в любую минуту, не обнимая в ответ.       — Вы чего-то боитесь?       Шотландия прикрыл глаза; Англия с замеревшим сердцем ждал его ответа.       — Напротив, — заверил любовника шотландец, распахнув очи, осветившие его милое лицо, — в последнее время я слишком осмелел.       Англия впился пальцами в его тело, укрытое последним покровом. Не было ещё такой ночи, в которую ему бы не хотелось высвободить его из одежд.       — В таком случае, — сказал он, придавая своему голосу напускной храбрости, чтобы не показаться шотландцу слюнтяем, — что же мешает мне остаться, кроме одного вашего слова, жестокого слова, оно разбивает мне сердце?       — Наверное, только ваша любовь ко мне, — невозмутимо отозвался Шотландия, глаза его были направлены в глаза любовнику, но смотрели мимо них. — Ежели вы меня любите, то предоставите мне наслаждаться покоем одиночества в моей собственной опочивальне сегодня ночью.       Опочивальня эта, как любая иная в замке старого короля пиктов и скоттов, более напоминала видом своим и скупостью убранства каменную клетку, чем обиталище титулованных особ. Каждое слово в ней отзывалось эхом, каждый камень пах здесь сыростью — за крепкими стенами замка шёл дождь. Между тем комната эта была сосредоточеньем порока, а хозяин еë — его олицетворением.       — Ежели вы знаете моего отца, — продолжил шотландец, наклоняя голову вбок, роняя блестящий каскад рыжих волос на плечо, — то вы поймёте всю мою смелость и оцените её по достоинству. Наши встречи могут многого мне стоить.       — Шотландия, кто я? Я — ваша любовь или ваш любовник?       — К чему такие вопросы, прелесть моя?       — Следует прояснить один момент. В последнем письме ко мне король французов, преемник повелителя франков, позволил себе заявить дословно следующее: «Возможно, вы (он имел в виду меня) — любовь Шотландии, но я — его любовник».       — О.       Шотландия выглядел безразличным, уставшим от прошений божеством.       — Так вот поэтому я спрашиваю, кто я?       — Вы либо и то и другое одновременно, либо вовсе ни то ни другое.       Англия моргнул, голос его, когда он заговорил, треснул, как трещит стекло на пробирающем до мурашек морозе:       — Вы отвергаете меня?       Шотландия улыбнулся хитро и холодно, улыбнулся трогательной наивности своего поклонника. Должно быть, такая улыбка бывает у дьявола, когда он отказывает в исполнении желаний продавшему ему за эти желания душу.       Англия рухнул перед ним на колени:       — Зачем вы так! Я вас обожаю, я вас хочу! Вся моя душа устремлена к вам; как бы ни был мёртв я внутри, сердце моё оживает при мысли о вас, оно трепещет при виде вашей лживой улыбки, ваших изумительных глаз. Я грежу о вас днями и ночами. Я места себе не нахожу, жизнь без вас для меня страшная мука. Ах, как вы холодны, как жестоки! Боже, зачем вы так!       Как бы Англия хотел присвоить его себе: снять с него кожу и закутаться в неё как в атлас; погрузить анфиладу своих комнат в его природный запах; срезать его локоны и набить ими свою подушку; вытащить очи у него из глазниц, зелёные, как у ведьмы, и инкрустировать себе ими корону; положить всё оставшееся — голое прекрасное тело — к себе в кровать. Причинить ему ответную боль…       — Моя любовь, моя жизнь и душа — все они в вас! Вы можете вытереть об меня ноги, вы можете сесть мне на спину как на свой трон — я понесу вас к нашей общей могиле и буду нести, пока у меня не вырастет горб, но и на нём я буду тащить вас, свой бесценный груз, своё сокровище. Пожалуйста, подарите мне эту ночь, одну лишь ночь, полную страсти, как все предыдущие. Я и не требую большего.       Англия обнимал Шотландию за торс, унизительно распластавшись перед ним, он сжимал его с такой силою, что её бы хватило, чтобы переломить ему рёбра.       Шотландия сделал непроизвольное движение руками, в котором можно было прочитать намеренье оттолкнуть англичанина.       — Почему я должен дарить свою ночь горбуну и грязнуле? — медленно проговорил он, тем не менее принимая объятия Англии как бремя. Самый тон его сделался нетерпеливым. Почему, не понимал Англия, почему Шотландия гонит его из своих покоев? — Вы безобразны, когда стенаете коленопреклонённый.       — Я ваш муж. Я всегда им был и буду, — настаивал Англия, пристыженно пряча лицо в складках выходного платья Шотландии. Хмель любви постепенно сходил с него, ему стало стыдно за своё поведение.       — Мы не обвенчаны, горе моё.       — Разве постель не обвенчала нас?       Шотландия покачал головой. Он был бездвижен под руками любовника, не ценя его искренних порывов, напоминая на ощупь и своею неколебимой статикой манекен, чуждый любому человеческому чувству, а особенно чувству влюблённого юноши. Казалось, в дереве, что росло под окном, было больше жизни, чем в Шотландии в эту минуту. Скорее бы оно отозвалось на чувство и объятие, шелестя кроной, чем Шотландия, которому уже явно наскучило навязчивое присутствие чужеземного принца.       Англия разорвал объятия, окидывая взглядом каждый предмет в этой комнате, непроизвольно запоминая обстановку. Ночная рубашка Шотландии, разложенная на постели и искусно расшитая, дышала соблазном. Мебель была исполнена призраками их прошлых совместных ночей. С горящими скулами, затопленный болью, он поднялся с колен, намереваясь откланяться, абсолютно разбитый, отвергнутый:       — Доброй ночи.       Шотландия махнул на него рукой:       — Прощайте.       Бездна отчаяния разверзлась перед отверженным; радости жизни навсегда померкли для него. В свете факелов, вдетых в настенные крепления, Англия сбежал с лестницы, подворачивая ноги, и пустился далее по коридору, не помня себя от досады. Последнее слово его любви, столь презрительно брошенное, резануло ему сердце, и то заболело: так боль душевная овладевает членами тела, исполненного оскорблённым духом.       Да, именно злость теперь поднималась в его душе, Англия не спутал бы её ни с чем другим. Любовь его, ранее бережно носимая им в груди, оберегаемая, как святыня из святынь, поставленная в центр всего его существования, вскоре порастёт уродливым, жестоким собственничеством, коварным деспотизмом. Ночь. Он получит эту ночь, даже если для этого ему придётся пойти на преступление. Едва волоча ноги по тёмному, сырому коридору, Англия возжаждал быть отомщённым и начал выстраивать план своей мести. Стало быть, ему следует сделать вот что: настанет ночь — следующая, до неё ему предстоит пережить ещё один мучительный день на чужой земле в чужом доме, а в эту он для здоровья физического и душевного лучше проспится, — и Шотландия обнаружит его в своей постели. Вот только как ему, Англии, достигнуть этой цели?       Поглощённый раздумьями, Англия во тьме наткнулся на нечто твёрдое, и понял, что налетел на грудь человеку. Горящий факел осветил чело незнакомца. Англия посмотрел Ирландии в лицо, которое было решительно немым, глухим и нечувствительным, оно не поменяло выражения, даже когда обладатель его вгляделся в темноту и узнал в мужчине, с которым столкнулся лицом к лицу, грудь к груди, чужеземного гостя.       — Простите, — сказал Англия ещё до того, как они признали друг друга. Иначе бы он ни за что, даже из соображений вежливости, из почтения к хозяевам дома, не стал бы просить прощенья у этого борова. Англия недолюбливал Ирландию. Из всех людей, ходящих на земле и плавающих по морю, Ирландия был последним, кому Англия мог бы довериться. Его бесила ярко выражавшаяся в развитости мускулов сила ирландца, он завидовал его беспечному нраву, открытости и весёлости, его сытому румянцу и полнокровию. Он ревновал предмет своего обожания к этому человеку, и его удивляло, как тот чаровник, которого он сейчас покинул в его келье, и этот нелепый шут могли быть плоть от плоти друг друга. Как беззаботно соединялись они друг с другом, как густа была их кровь, как сладок и ужасен был тот грех, которому они предавались вместе втайне от всего света, как запретны были их встречи! Какие были они дикари!       Англия, раз на то пошло, ненавидел Ирландию ненавистью бесчеловечной и мечтал уморить этого рыжебородого крепыша голодом.       Узнав в человеке, больше похожем на зыбкую тень, ирландца, брата и любовника Шотландии, Англия отшатнулся, будто судьба столкнула его не с человеческим существом, а с кошмаром, сверхъестественным созданием с другого света, из иных сфер. Ирландия даже не попятился и в первое мгновение притворно улыбнулся, скрывая за этой улыбкой истинное своё направление. Между тем Англии было ясно, что того ждут наверху, в мрачных покоях, где ещё тлели головешки угаснувшей ссоры; но Ирландия не мог знать, что Англия знает.       Англию покоробил весёлый, восторженный вид ирландца. Снедаемый горем, он попытался преградить Ирландии дорогу. Ирландия тогда бросил ему гадкое слово на своём наречии, Англия, вместо того, чтобы подставить левую щёку, ответил ему двумя по-латыни. Оба мужчины нахохлились, как петухи, соперничающие за курятник, казалось, волосы у них встали дыбом. И дело бы закончилось дракой, если б Ирландия не проскочил у Англии под рукой и не сбежал, затерявшись в тёмных извивах замка. К Шотландии! — пронзила Англию страшная мысль. Его соперник держал путь в покои Шотландии.       Англия доплёлся до своей комнаты, заперся в ней и дал волю слезам. Кабы он сам мог определять судьбу своего обожания, сколько бы счастья было б тогда в его жизни! Он отдал столько любви, растратил столько сил, и нервов, и слов, столько себя вложил в эти отношения, и получил от ворот поворот. К утру было решено: вечером, после ужина, он пробёрется за навсегда закрытую для него дверь, он спрячется под кроватью, столь много для него значащей, ставшей для него знаком его первой любви и сопутствующего ей известного распутства, он будет ждать ночи, чтобы забраться в эту согретую вожделенным им телом постель. Он заставит Шотландию пожалеть обо всём сказанном и сделанном, и о несказанном и несделанном тоже, он напугает его, надругается над ним, осквернит жалкие останки его отданной на растерзание любовникам чести. Чего Англии будет стоить сий фортель? Да ничего: к восходу солнца его уже не будет в столице. Их крепость крепка, но он взял её.       О, больше он не станет восхвалять его в письмах! Никаких более поэм и баллад, цветов, завёрнутых в платки, колец и чёток — всех этих даров от всего неискушённого сердца. Никаких более игр любви, находящих выраженье в скинутом с постели одеяле, в кучках сброшенных одежд, громоздящихся на полу тут и там, в порванном, безнадёжно испорченном платье, в исподнем, сорванном с возбуждённого тела, в смятых простынях — всех этих вольностей чувственности вне закона и морали. Если Шотландия характером своим вполне оправдывает свой символ — грозный цветок чертополоха, — то и он, Англия, будет колоться, точно роза, когда намереваешься её сорвать. Чертополох произрастает на любой земле, сладость почвы для него не в цене; но и роза может быть сорняком, дичая, она проникнет всюду.       Опуская некоторые детали исполнения запланированного, можно сказать, что задумка Англии была осуществлена в точности до совершенства. Еле поместившись под кроватью Шотландии, устроившись под ней так, что конечности неумолимо затекали и повернуть голову было невозможно, Англия стал дожидаться ночи, чтобы явить шотландцу себя во всей своей мощи и внушительности. Удивительно, ложе это при взгляде на него сверху казалось столь огромным, на самом же деле под ним для человека было совсем мало места. Шотландия был как его постель: каждый кусочек его тела, каждый элемент его внешности, сам по себе совершенный, а в сочленении с прочими образующий собой идеал, обещали райские блаженства, в действительности же Шотландия был чёрствым скаредой, и все заигрывания его были искусственны, а ласка его, пожалуй, могла стоить иному воздыхателю жизни.       Весь вечер Англия сонно скучал. Но вот, свершилось: в комнате зазвучали шаги и вздохи, зашелестели одежды. Англия унял дрожь в своём теле, усмирил сердце, затаил дыхание. Англия словно воочию видел каждое движение Шотландии, он знал его жесты, знал его выражения, ритмику его дыхания и биения его сердца. Лицо его сейчас устало и недовольно, он распутывает локоны, скидывает с себя одеяния, обнажая крепкую, литую плоть, обитую белой, боящейся солнца кожей, окунает ноги в ночные туфли на гусином пуху. Скрипит дверь, в неё кто-то входит. Сердце у Англии пропустило удар.       — Доброй ночи, отец.       Отец! Стало быть, старый король прозревает. Англия весь превратился в слух. Что таит в себе этот старик, какие переживания терзают его? Шотландия говорил, что отец его болеет и скоро отправится в лучший мир. Король, кряхтя, опустился в кресло и по-стариковски зачмокал губами. Не только Шотландия перед ним, но и Англия под кроватью, никем не замечаемый, вытянулись по струнке.       — Что в твоей комнате накануне делал твой брат?       — То же самое, что в ней делаете вы сей же час.       — Он зашёл, чтобы пожелать тебе добрых снов?       — Да.       Как присмирел Шотландия под взглядом отца! Эгоистичная, самолюбивая натура, он нежил отца тихим голосом, выражающим крайнюю покорность, и медоточивыми словами, ласкающими ему слух. Как бы Англия хотел властвовать над шотландцем в равной степени с его отцом, пока что единственным его господином!       — Это хорошо. Но я… — тут старый король закашлялся. Шотландия ждал, пока пройдёт приступ. — Я хотел поговорить с тобой о нашем госте.       Шотландия не мог не насторожиться.       — Ты знаешь, мальчишка англосакс — принц, и скоро станет королём. Коли он предложит тебе… что-либо, ты не отказывайся от этого чего-либо, ибо оно может стать тебе подспорьем в твоём разорительном существовании.       Англия вздрогнул.       — Однако ж не верь ему, как бы тебе ни хотелось ему верить, сколько бы поместий он тебе ни обещал, сколькими бы поцелуями тебя ни опорочил, — продолжил старик свойственным всем старикам нарочито нравоучительным тоном. Король в самом деле мудростью не отличался, но о своём любимом сыне, о главном своём наследнике, пёкся как только мог. — Пока что он чист и юн; пройдут годы, и его будет негде клеймить. Он будет лгать не моргнув глазом. Близость с ним — а я знаю, у вас была уже такая близость, низкая, греховная, — это роковая близость. Англичанин сделает тебе ребёнка и выбьет его из тебя кулаком. Слова его не гуще воды. Помни, какая кровь течёт в его жилах — такую кровь нужно лечить. Он — плод продажной любви, продукт отвратительного кровосмешенья. Не отдавайся ему впредь просто так, бери с него сполна за каждую свою ласку, за каждое своё прикосновение. Вот тебе мой родительский совет. Этот мужчина, он может дать тебе…       — Мешок золота, — съязвил Шотландия. Он понял, что за незаконную связь с Англией от отца ему ничего не будет, и теперь мог позволить себе повыделываться в своей излюбленной, капризной манере.       — Ах, хоть бы и мешок! Я знаю, как ты любишь красивые вещи, сын мой. Чего только стоят твои резной лук и меха, в которые ты одеваешься. Англичанин видит, какой ты холёный, и он будет поддерживать в тебе этот шик. Я знаю, молодые сердца стремятся друг к другу, поэтому я могу вас понять. Я знаю силу красоты — я сам был сражён ею, когда твой папа был жив. Но лучше прочего, сильнее красоты и смерти, — только власть, облечённая в титул. Этот титул — супруг короля, спутник всей его жизни, главный источник его силы и его главное уязвимое место. Теперь скажи мне: ты понял меня, дитя моё?       — Да, отец.       Король поднялся и удалился, пожелав сыну добрых снов. Англия, ошеломлённый открывшейся ему истиной, вульгарной и ранящей, ещё не скоро обнаружил в себе способность к передвижению. Ему не было совестно оттого, что он подслушал чужую сугубо конфиденциальную беседу, ведь она имела прямое касательство к нему самому. Разговор вёлся на гэльском; Англия, подготовившийся к визиту в далёкую страну, успел изучить азы чужого языка и разобрал несколько слов: «принц», «король», «англичанин», «ребёнок», «супруг», «золото», «титул», и, связав обрывки друг с другом, сделал определённые удручающие, но правильные выводы. Ему всё казалось, что Шотландия, увидев его теперь, кинется к нему в объятия с восклицаниями о том, что позволяет любить себя, любить себя за мешок золота, за семь царств, земных и небесных, за высокий титул.       Англия, вновь приобретя утраченную было решимость, лёг к Шотландии в постель, обжёг его своим дыханием. Добровольно отдавшийся будет давать обещания, а он будет их принимать.       Шотландия среагировал мгновенно, он повернулся и, узрев рядом с собой англичанина, вскрикнул.       — Любовь моя… — начал елейно Англия, но, не успел он договорить, как Шотландия начал отталкивать его от себя, и англичанин ощутил своей кожей рисунок на подушечках пальцев шотландца — это возбудило его. Тем не менее Англия, решив больше никогда не позволить обидеть себя, мстительно, разъярённо вцепился в свою очередь шотландцу в шею. Его зверь взял верх над разумом. Он приблизил своё лицо к лицу Шотландии, склонился к нему будто бы для поцелуя, и процедил:       — Слушай сюда, шельма, дешёвка. Я слышал всё: внял каждому похабному слову, твоему и твоего старика. Выходит, ты меня не любил. Выходит, ты продавал себя мне. Твой отец положил тебя под меня и радуется этому. Что же, считай, деловое предложение принято.       Шотландия, глотая воздух, метая молнии глазами, излучавшими такую слепую ненависть, что Англии на мгновение стало страшно, прорычал англичанину на это:       — Я больше не буду спать с тобой, ни за что и никогда.       Англия возразил флегматично:       — Придётся.       И, увидев, как покраснело от ярости лицо шотландца, добавил:       — Всегда и за что-то.       Видя, что Шотландия не принимает его точку зрения, Англия степенно, рассудительно продолжил.       — Ты предложил мне себя. Я взял предложенное. Сделка свершилась. Свершилась и преждевременная консумация. Отныне нам остаётся только нести ответ перед Господом за наш грех и молить Его о прощении. Мы предстанем пред лицом Его вместе: ты и я. Короче, ты выйдешь за меня. Станешь моим. Скованным кольцом и клятвой. Если того потребует обстановка, если меня вынудят твои капризы, или твои соблазны и искус, твои выходки и ужимки, твои эротичность и гордость, твоё свободолюбие и твоё свободомыслие, я посажу тебя на цепь. Я силой доставлю тебя к алтарю. Каждая твоя ночь будет принадлежать мне.       Шотландия помотал головой. Англия сжал его лицо, уместив пальцы под скулами, чувствуя под тонким слоем мышц и кожи мозаику ровных зубов, и коснулся губами его влажных, мягких от поцелуев, которыми их одаривали чуть не ежечасно могучие особы, дворяне, короли и принцы, алеющих губ. После Англия быстро овладел им, и так настало утро, свежее и ясное. Купаясь в его лучах, проникающих в комнату сквозь маленькое оконце под самыми сводами, Англия тонул в перинах и утягивал Шотландию за собою на самое дно удовольствия, достигаемого продолжительными ласками, где наступает пресыщенность и любовь начинает надоедать. Он играл волосами Шотландии, Шотландия же чувствовал свою способность любить оскоплённой. В голове у Шотландии стоял туман, и в этом тумане, как знамение, проступали лишь неясные контуры лица англичанина, но явственно слышался голос, произносящий слова. Страшные слова, они проникали Шотландии в душу, пронизывали его, подрубали древко его жизни. Теперь у его жизни появился девиз, теперь она будет проходить под стягом чужого мужчины. Теперь всё, чем он ранее жил, чем ощущал себя, умерло, а опрометчивая связь с незнакомцем обернулась ему боком. Всё его бытие вдруг захирело и свелось к трём страшным словам, леденящим дух и тело, кожу и мясо, кости и волосы, всё, чем он был.       Ты мне обещан.       Благоухание обеда, данного пополудни в честь отъезда важного гостя, не развеяло призрака этих слов, мучивших Шотландию с самой полуночи. Их посадили рядом, как супругов, и Англия властно сжимал под столом ему руку своей, покуда Шотландия окидывал взором, затаённо молящим о помощи и остающимся никем не прочитанным, стол, щедро уставленный кушаньями. Пиво и молоко казались шотландцу отравленными, редис на вкус — сгнившим, зелень и куски мяса не лезли в горло, точно Шотландия отправлял в рот не кусочек, а целую корову. Отец, и братья, и дворяне, обедавшие с ними за одним столом — никто не обращал внимания на Англию, в каждом заторможенном движении которого чувствовались следы опьянения от ночных страстей и вид у которого был такой, точно он тут король, точно это он даёт обед, приготовляет яства и сервирует стол, точно всё здесь свершается по его воле, точно он собственник и создатель каждой находящейся здесь вещи, души, тела и хозяйства каждого сотрапезника.       Ты мне обещан.       Никто не обращал внимания и на Шотландию, совершенного подавленного, исхлёстанного ласками Англии, на чьём горле расцвели стигматы жестокой любви, чьи щёки пылали, чья рука онемела, сдавленная рукою англичанина. Шотландия готов был кричать от беспомощности — ему не позволяло его воспитание. Шотландия вперил глаза в своих братьев, не узнавая их, до того они были невозмутимы; Шотландия перевёл взгляд на отца, сидящего во главе обедни, и был поражён его благодушным, несвойственным ему, настроем. В обеденной зале похолодало от дружного, всеобщего, всеобъемлющего безразличия. Похоже, собравшееся в ней общество находило Англию и Шотландию не менее чем прелестной четой.       Ты мне обещан.       Англия выразил желание покинуть крепость на закате; король велел седлать лошадей. Дворяне принялись сожалеть о кратковременности его визита, и Англия обещал им вернуться так скоро, как только сможет, ведь стопы его всегда будут держать направление в это поместье, ведь это место отныне будет жить в нём, ведь оно впитало в себя его сердце и душу, ведь якорь свой он бросил здесь, здесь он пристал и здесь ему пристало незримо оставаться. Шотландия слушал его выспренние, вежливые речи со страданием на лице.       Со столь же неописуемым сердечным страданием он провожал любовника в путь, принуждённый уговорами своей семьи подарить тому на память плед, сотворённый их собственными с братом Мэном руками. Блеяли овцы, щипали траву шотландские коровы. Англия принял дар, пожал руки отцу Шотландии, словно скрепляя этим скромным ритуалом некую сделку, словно уговорившись о помолвке с сыном старого короля. Что этот южанин, этот чужак, нашёптывал на ухо дряхлому королю? Признавался ли он в любви к сыну короля, просил ли у короля руки его сына или просто благодарил за оказанное ему гостеприимство, за предоставленное снаряжение и лошадей? Оба — Англия с торжеством, Шотландия с горечью, — подметили, сколь вялы были братья шотландца, сколь молчаливы были они и небрежны в прощании с гостем, которому предстояло держать дальнюю дорогу. Англия радовался тому, что безразличие воздвигло между Шотландией и Ирландией стену, посеяло меж братьями недоверие и положило конец их близости. Осмелев и возгордившись, он, прежде, чем вскочить на коня, взнуздать его и пришпорить, пустив галопом, наклонился и поцеловал Шотландию сначала в щёку, а затем в губы напоказ всей столице, всему двору, всему свету, напоминая любовнику о его обещании, и никто и слова англичанину не сказал. Шотландия, приняв как скверну поцелуи, обещавшие ему богатство и обожание при известной покорности, взглянул на него с таким ужасом, будто ему вдруг открылись тайны сотворения мира, об истинной природе которых он не хотел бы знать. Юные принцы выглядели как влюблённые под венцом — в самом же деле меж ними уже шли непримиримые войны. Коровы и овцы смотрели на них будто бы осмысленными, осуждающими глазами, как бы говоря ими шотландцу: «Ах, если б был на свете негодяй более бессовестный и злодей больший, чем твой возлюбленный!»       Англия, готовый обратиться в привидение, в сон, в воспоминанье, в проклятие и тень, сев верхом, пустил коня в бегство. Шотландия смотрел на заходившее солнце, вскоре поглотившее силуэт англичанина, полный величия, и, пряча от своей семьи слёзы раскаяния, думал о том, что для него сие светило, всегда вселявшее в него надежду и радость, уже никогда не взойдёт.