Часть 1
18 января 2022 г., 18:23
“Неспособны те, кого любят, умереть. Ибо любовь - это бессмертие”. - Эмили Дикинсон
***
Когда Тони умер, вспышка боли сошла на нет, и прекрасное лицо Пеппер потемнело. Он даже не мог закрыть глаза, только сидел там, пока его зрение окончательно не затуманилось. Серьезное лицо ребенка, несчастное и убитое горем рядом с безропотным лицом Пеп, разбило ему сердце. Его последней мыслью перед тем, как мир погрузился во тьму, было то, насколько отстойно, что он пропустит Питера, выступающего в роли старшего брата Морган и наблюдающего, как они растут.***
Тони открыл глаза. Тони открыл глаза. Сказать, что он был удивлен тем, что не умер, было бы преуменьшением, но теплое тело, лежащее рядом с ним, было еще большим потрясением. Он отшатнулся от белокурой женщины, которая не была его женой, мягко храпящей в подушку рядом с ним, и ему не нужно было видеть ее лицо, чтобы понять, что присутствие этой незнакомки было ужасно неправильным. Он бы свалился с матраса, если бы это не был калифорнийский король. Вместо этого он высвободился из рук незнакомки, обернутых вокруг него, и простыней, вокруг его туловища и ног, и, спотыкаясь, направился в ванную. Он включил кран и попытался успокоиться, чтобы руки перестали дрожать. Он не справился с этим и вся вода, которую он попытался набрать из раковины, чтобы умыться, выплеснулась из рук. Когда он посмотрел в зеркало, у него перехватило дыхание. Это было не его лицо. Или, скорее, оно было таковым раньше, лет 30 назад, но сейчас это лицо точно не его. Что происходит? Нет. Дрожь усилилась, и чем больше он пытался практиковать дурацкие дыхательные упражнения Роуди для травматологов ВВС, тем труднее становилось дышать. Чем учащеннее становилось его дыхание тем темнее становились края его зрения и он всё глубже впадал в панику. На его руках, на его чистых, молодых, незнакомых руках, не было ни одного из шрамов и ожогов, которые он привык видеть. Они были без опознавательных знаков, без индивидуальности, без опыта. Дело его жизни. Стерто слишком чистыми руками. Нет. Нет. Нет. Это не происходило. Это не могло быть правдой. Он был мертв. Вспомнил, как умирал. Чувствовал свой последний вздох. Был ли это какой-то гребаный ад, чтобы искупить всю кровь на его руках? Его наказание за оружие и смерть, от которых не смогли избавиться все инициативы в области чистой энергии в мире? Было ли это его вечным проклятием? Потерять свою жену? Дочь? Питера? Господи, Питер. Тони просто вернул его, а потом умер, хотя это того стоило, Питер всегда будет того стоить, но это... Это был ад. Неужели он застрял, заново переживая худшие годы своей жизни? И с какой целью? Почему? Его нарастающая паника продолжалась, и ему пришлось сесть на плитку и возобновить дыхательное упражнение Роуди. (— Либо делаешь либо не делаешь, — Он мог представить, что слышит упрек в голосе Питера, — Нет никакого "попробую") Холод плитки был ориентиром, на котором он мог сосредоточиться. Вдох на четыре удара, выдох на четыре удара. Вдох на четыре удара, выдох на четыре удара. Он повторял это упражнение снова и снова. Через несколько минут его руки, наконец, замедлились до легкой, едва заметной дрожи. Его дыхание в основном стало размереннее, и стеснение в груди больше не угрожало задушить его. Он сделал еще один глубокий вдох для пущей убедительности, открыл глаза и начал осматриваться вокруг. Он был в Нью-Йорке. Он узнал старую (новую) квартиру, которую Говард купил для него после получения первой степени. Все, что угодно, лишь бы вытащить его из особняка, вспоминал он со знакомой горечью, которую он все еще чувствовал, даже десетялетия спустя. После того, как ему исполнилось 18 лет, это было его основное место жительства, когда он не был в общежитии Массачусетского технологического института. Он не знал, сколько ему должно быть лет или какой сейчас год, но знал, что Говарда и его мать еще не убили. Он переехал в Калифорнию почти сразу после их смерти, так что они определенно были еще живы. Он подвел итоги тому, что, как он знал, было реальностью. Плитка под ним казалась твердой и прохладной. Если бы он сосредоточился, не обращая внимания на стук крови в ушах, он мог бы услышать гудящие машины на городских улицах внизу. Он чувствовал затхлый запах сигарет и травки, вероятно, от предыдущих вечеринок Малыша Его. Самое поразительное, что, поскольку он считал себя авторитетом смерти, проделав это несколько раз, он мог чувствовать свой пульс. Он бился, как кролик, на его запястьях, ровно и сильно. Он сделал еще один глубокий вдох и, наконец, осознал тот факт, что глубокие вдохи не сдавливали ему грудину и не вызывали неприятного хрипа в слишком сжатых легких. На самом деле, он был свободен от боли. Ну, почти свободен. Чудовищная головная боль пульсировала у него в висках, вероятно, оставшаяся после ночи пьянства Малыша Его и случайного употребления наркотиков. К тому же, он был голоден. Он считал себя чертовски хорошим математиком, и все эти наблюдения привели к тому, что он не умер, каким бы невозможным это ни казалось. Он не знал, как это могло быть возможным. Он не знал почему. Но он каким-то чудесным образом остался жив и каким-то чудесным образом оказался либо в конце 80-х, либо в начале 90-х. В этом не было абсолютно никакого смысла — быть живым, — но каким бы невероятным это ни было, это было правдой. Он путешествовал во времени, или его сознание переместилось в тело своего более молодого "я". Он не хотел размышлять о том, что случилось с “душой” его молодого "я", поэтому решил утешить себя предположением, что его прибытие создало ответвление основной реальности. Было ли это правдой? Он не знал. Он не хотел знать. Он знал только, что сидит на полу в квартире своего подросткового "я" в теле своего подросткового "я". Шум из спальни вырвал его из раздумий. Женщина — девушка? Господи, он надеялся, что Малыш Тони проверил ее удостоверение личности — он оставил ее спать в своей постели в начале своего безумия, и, похоже, она проснулась. Он слышал, как она шуршит в спальне, и обсуждал сам с собой плюсы и минусы полного игнорирования девушки, чтобы посмотреть, не уйдет ли она, как хорошая маленькая интрижка на одну ночь. Она этого не сделала. Она постучала в ванную и просунула голову с робкой улыбкой на лице. Она выглядела болезненно юной, но, к счастью, в возрасте. Вероятно, она была всего на год или около того младше Малыша Тони, что было не лучшим способом провести границу между его нынешним ментальным "я" и телом его прошлого "я", но вся эта ситуация была странной, поэтому он работал с тем, что у него было. — Ты не возражаешь, если я... — Она замолчала, кивнув на туалет. Она посмотрела вниз на его вялый член и ухмыльнулась, облизывая губы. Тони демонстративно не обратил внимания на ее оценку и вскочил на ноги. — Да, конечно. Я просто... — И он вышел вместо того, чтобы обратиться к ней дальше. Чем скорее она уйдет, тем лучше. Вернувшись в главную комнату этой студийной квартиры в стиле лофт, он оглядел пространство, чтобы попытаться сузить год. Незаконченные проекты были разбросаны по комнате, импровизированный лабораторный стол в углу и общий труп печатной платы, которая была болезненно архаичной, и мозолила ему глаза на полу. Был конец лета, если судить по липкой влажности, но еще не август, так как он не вернулся в Кембридж. Он порылся в каких-то бумагах и запчастях на своем обеденном столе в надежде сузить круг поиска и в итоге нашел то, что ему было нужно. Черновик его первой инженерной диссертации, изложение математических основ Дубины и Джарвиса, непрерывных хаотических функций в электрических и электронных схемах и системах, был похоронен под старой — и, к счастью, пустой — коробкой из-под пиццы. Так что теперь он знал, что это был либо июнь, либо июль 1990 года. Больше года до того, как Говард и Мария будут убиты. Едва исполнилось 20, и глупый, как все. Он провел рукой по лицу и застонал. Ему нужен был план. Ему нужно было нижнее белье. Он надел заляпанные маслом джинсы и футболку "Headless Cross", которая валялась скомканая на полу рядом с кроватью. Она была такой новой, что хлопок был грубым. В последний раз, когда он надевал эту футболку, незадолго до того, как она трагически погибла, когда Олдрич Киллиан взорвал свой дом, наклейка с крестом без головы почти выцвела, а хлопок превратился в самую мягкую из всех футболок, которые у него были. В туалете спустили воду, и Тони поднял глаза, когда Таинственная Девушка вернулась в комнату, гордо обнаженная, и Тони не мог на нее смотреть. Малолетки никогда не были его коньком. Он хотел схватить простыню и укрыть ее, поэтому вместо этого схватил ее платье с края матраса и бросил ей. — Извини, красавица, у меня встреча с моим научным руководителем через час, — Извинился он, стараясь казаться добрым, но чувствуя себя слишком неловко и виновато, чтобы это казалось правдоподобным. Он даже не был тем, кто затащил ее в постель, но все еще не мог избавиться от грязных педофильских чувств, которые вызывали дрожь отвращения вверх и вниз по его спине. Вероятно, она была всего на пару лет старше Питера — достаточно близко, чтобы быть его одноклассницей. Что еще хуже, он, вероятно, был старше ее отца. Он съежился при этой мысли. Это не ее вина, что он не был тем же человеком, с которым она легла в постель. Она была просто милой юной девушкой, слишком стремящейся угодить, которая заслуживала гораздо большей доброты и внимания, чем мог бы дать ей Малыш Тони. — Вы уверены, что мы не можем... — Начала она, звуча слишком обнадеживающе. Она молча подошла к нему, когда он повернулся, и сжала его плечо, умоляя обернуться. Тони остановил ее прежде, чем она смогла закончить. — Боюсь, что нет, — Он пожал плечами, больше для того, чтобы стряхнуть ее руку, чем для того, чтобы изобразить сожаление, — Но ты была совершенна и прекрасна, и всем, чего я не заслуживал прошлой ночью. Он одарил ее своей ухмылкой и снова повернулся, на этот раз под предлогом поиска своего телефона и номера таксомоторной компании, прикрепленного к стене рядом с ним. Он хотел бы с радостью отвезти ее туда, куда ей нужно, чтобы он мог, по крайней мере, избавиться от нее и знать, что она будет в безопасности. Никто не умел устранять последствия ночных тусовок лучше Пеппер, и в этот момент ему было стыдно думать о ней. Пеппер. Его совершенная, прекрасная богиня. Он резко опустил руку, когда понял, что подсознательно поглаживал то место на груди, где раньше был Дуговой реактор. Вероятно, с его стороны это выглядело жестким и неестественным, но ему было все равно. Думать о ней было слишком больно. Боже, это было так больно, поэтому он попытался забыть и сосредоточился на звонке, чтобы увести отсюда свою “гостью”. Повесив трубку, он повернулся к ней лицом и с облегчением увидел, что она одета. — Десять минут до того, как ваша желтая колесница доставит вас туда, куда вам нужно. — Спасибо, Тони, ты такой Болдуин, — Он все еще не выяснил ее имя, но она, похоже, не возражала, потому что ухмыльнулась ему, обходя кровать, чтобы забрать сумочку и туфли. Он потянулся за бумажником и подумывал о том, чтобы вручить ей пару 20 долларов. Не будет ли это слишком похоже на проституцию - дать ей немного денег на завтрак? Она, вероятно, была голодна; он знал, потому что сам был голоден. Заставят ли ее деньги на завтрак чувствовать себя дешевкой? Были ли у него поблизости какие-нибудь фрукты, которые не были бы гнилыми? Он попытался невзначай заглянуть на кухню, чтобы посмотреть, но ваза с фруктами, которую дала ему мать, была завалена его диссертационными исследованиями и заметками. Она подошла, обхватила его за руку и потащила к входной двери. — Еще раз спасибо за бурную ночь, — Он мог видеть долю секунды нерешительности на ее лице, прежде чем она решила пойти на это и потянулась, чтобы поцеловать его. Он быстро повернул лицо так, чтобы ее губы коснулись его щеки. — В любое время, — И, черт возьми, не было такой стратегии выхода, при которой он не почувствовал бы себя жутким стариком, поэтому он открыл дверь и протянул ей сложенные купюры, когда проводил ее в холл. Она нахмурила брови, когда он протянул их ей, и он сразу понял, что допустил оплошность. Он слишком сильно ее отцовствовал. — За такси и завтрак, — Попытался объяснить он, — Мне жаль только, что я не могу присоединиться к тебе. Ее лицо расплылось в теплой улыбке, и она засунула купюры в лифчик. — Спасибо, Тони. До следующего раза, — Она подмигнула, повернулась и пошла прочь. — Звучит как план! — И, о боже, где-то сознание Малыша Тони провалилось в бездну смущения и стыда от того, каким он только что был не крутым. Он быстро закрыл дверь и прислонился к стене. Он пару раз стукнулся головой о стену, что ни на минуту не облегчило его похмелье, но немного облегчило разочарование. — Черт, — К черту алкоголь и наркотики. К черту неудачный жизненный выбор Малыша Тони, который приводит к его убийственной головной боли. К черту 1990-е и все их ужасное. И к черту, к черту, к черту Таноса за то, что он с самого начала угодил в этот ад. — Черт! Мне нужно позвонить Роуди.
