Прости

      — Эй, замёрзнешь же, поднимайся.       У Чифую два зонта в руках: один для себя, другой для того, кого встречать никто не собирается. Никто из друзей не настолько сумасшедший, чтобы зачеркивать дни в календаре в ожидании. Никто не друг, чтобы поехать в ливень на другой конец города просто ради того, чтобы забрать человека. Дракен предложил на днях заказать такси, но Чифую отказался. Все они взрослые люди, крутящиеся в разных сферах, хранящие воспоминания о былых временах, иногда встречающиеся в барах, не более. Никому просто нет дела до…       Чифую держит зонт над головой – тот самый второй – кажется уже вечность. Чифую ждёт. За все эти годы он научился ждать, сидеть смирно и наблюдать. И, судя по всему, не он один.       В янтарных глазах напротив целая палитра эмоций: нерешительность вперемешку с испугом, вечерний отблеск заката рисует по радужке ещё и что-то отдалённо напоминающее восторг. Еле уловимое, как запах корицы в воздухе. Ближайшая пекарня за пять кварталов отсюда. Так странно. Счастье совсем не разглядеть, но Чифую видит, поэтому стоит ровно, смотрит серьёзно и просто ждёт.       Ждёт, пока под аккомпанемент грома Казутора поднимается во весь рост, тут же ссутулившись, дрожит, сжимает холодными пальцами ручку зонта, нечаянно мизинцем задевая чужую кожу. Он худой как спичка, в массивной кожаной куртке на плечах, смотрящейся как неестественно большой пакет, покачивается из стороны в сторону от порыва сильного ветра, заправляет длинную мокрую прядь за ухо и размыкает губы.       Чифую не слышит, Чифую не хочет слышать, но неосознанно читает по губам. Закрывает глаза, на изнанке век ловя вспышку молнии, что отпечатывает на тонкой коже образ. Мокрыми губами проносится по ветру «привет» или «я рад», всё-таки не так просто разобрать. Возможно, что-то другое, что придумывает мозг. Такое обыденное, оседающее в воздухе паром. Чифую открывает глаза, смотрит внимательно, впитывает каждую черту – от неаккуратно собранных в хвост чёрных волос до покрасневших костяшек на стопах. Туфли явно не по размеру. Ему хочется сказать что-то в ответ, что-то определённо хорошее, но гортань лишь предательски вибрирует, не давая издать ни единого звука.       Чифую кивает на машину, семенит, огибая лужи, и спешит спрятать сумку в багажник. Хлопчатую, совсем небольшую. Там от силы пара футболок, бельё и потрёпанный старый телефон. Чифую думает выкинуть её в реку неподалёку. Казутора стоит рядом, обеими руками крепко сжимая ручку зонта, что так и норовит вырваться в кругосветное путешествие по району. И непонятно трясётся он от холода или…       Он снова что-то говорит, на этот раз даже целое предложение. Чифую опять не слышит, отворачивается, командуя лишь «залезай». В машине тепло, за закрытыми дверьми слышны приглушённые звуки дождя. Зонт летит на коврик заднего сидения, второй – за ним же. Чифую заводит мотор, поворачивая зеркало заднего вида поудобнее для себя, ловит отражение сбоку и поспешно отворачивается.       Это всё неправильно. В голове клок мыслей, сплетённых клубком толстых ниток, распутанный буквально пару часов назад. Что за гадкий кот снова спутал пряжу? Чифую понимает, что должен быть решительным. Должен сказать всё самое важное, что репетировал перед зеркалом буквально утром, а потом ещё в дороге, а потом высказал случайно по телефону Дракену прямо в ухо. «Мы скучали», – приятно ложится на язык и тут же тает как кусочек сахара, разливаясь отчего-то ядовито-горьким привкусом в горле.       — Прости.       Реальность рассыпается стеклом. Чифую вцепляется в руль, до боли сжимая пальцы на кожаной обивке. В ушах звенит как на колокольне. Он словно проваливается с её высоты прямо под воду, тонет в океане собственных эмоций, не выплеснутых наружу.       Казуторе тяжело. Это ощущается в каждом жесте и взгляде. Буквально аурой вокруг, распростёртой не на метры, как ранее. Всегда огромное поле сейчас будто сжимается в размерах всё сильнее. До мельчайшей частицы. До одного пространства в машине между ними. Чифую тоже тяжело, а ещё больно. Им больно до сих пор обоим. Но больно по-разному.       — Всё в порядке.       Воздух дрожит под неосторожно вываливающиеся слова изо рта. Ходит ходуном, как и плечи Казуторы, что сейчас прячет лицо в руках. Складывается пополам, чудом не ударяясь о бардачок. Чифую выдыхает, ведёт рукой в сторону, касаясь выступающего сквозь футболку позвонка, трогает осторожно, мол, я здесь. Я всё ещё здесь. И буду рядом всегда. Переключает передачу, включает кнопкой случайную радиостанцию и газует вперёд.       — Поехали домой.

***

      Они толком не разговаривают дни, неделю, возможно больше, перекидываясь рабочими фразами, при этом понимая друг друга с полувзгляда. Смотрит чаще Чифую, Казутора лишь ловит этот взгляд с неимоверной готовностью. Он делает всё, что его просят и даже больше. Он тихий и скромный. Совершенно непохожий на прежнего себя. Улыбается как-то несмело, держа в руках две лежанки наперевес, отвечая очередному клиенту на вопрос о кормах. Чешет кошек по загривку, насыпает корм рыбкам, ровно отмеряя нужное количество в стаканчике.       А дома забирается с ногами на диван, сворачиваясь в клубок, накрываясь одним лишь халатом. Зимой холодает, но Казутора не изменяет своим привычкам. Он мелирует волосы в светлый тон, покупает набор разноцветных резинок для волос и халат потеплее. Чифую вынужден куда-то девать себя вечерами. Он выключает телевизор и уходит на кухню, забирая с собой телефон. И слышит вслед лишь «прости», понимая, что с этим нужно что-то делать. Пока не стало поздно. Хотя казалось бы куда.       Казутора всё ещё курит. Сигарета в его тонких пальцах смотрится как-то неестественно, словно отголосок прошлого, отросток зла. Чифую не может смотреть на это. Чифую отворачивается и выходит с балкона, забирая с собой разросшийся папоротник. На следующий день Казутора выкидывает все свои начатые пачки.       — Прости.       Он говорит это так часто. Словно приветствие. Колкое, въедливое, острое, как гвоздь, распарывающий пятку, по неосторожности наступившему на него человеку. Распарывающий всю голень, бедро и выше-выше, ближе к сердцу. Тёмным багровым шрамом рассекая тело поперёк. Чифую думает, что это больно. Чифую знает, как это больно. Но молчит.       — Прости.       Шёпотом, на выдохе, вполголоса, на грани вибраций, словно капля разлитая в море, маленькими кругами расходится по кристально чистой поверхности, окрашивая воду в красный.       — Прости.       Отголоском чужих слов в голове. В одном лишь взгляде влажных глаз. Он говорит это каждый день – для себя, для Чифую, для их кошек, цветов, для всего вокруг. Он говорит ещё много чего, очень тихо, почти не раскрывая губ, когда разбирает товар, когда заполняет отчёт, когда смотрит на первый снег за окном. Чифую слышит каждое слово, каждый вздох, каждую дрожь в воздухе, видит каждую нить, толстым канатом натянутую поперёк чужой груди. Сковывающую сильно и больно.       — Прости.       Чифую протягивает руку, касается подушечками пальцев чужого плеча, резко и смело тянет на себя, прижимает ближе, замком смыкая руки на спине. Без малейшего понятия как это остановить, но с ясным намерением помочь. Он с детства такой: добрый и понимающий, любитель разделить горе на двоих. Ни капли не меняется.       — П…       Палец на губах не даёт продолжить. Чифую качает головой. Не сейчас. Обхватывает ладонями лицо, наклоняя так близко, насколько возможно, лоб ко лбу. На подрагивающих ресницах – прозрачные капли невыплаканных слёз. На сухих губах – горячий выдох. На плечах цепкие ладони держат так, словно один из них боится упасть. Чифую не боится. Он устал бояться, устал вспоминать, устал, что сердце болит от одного лишь взгляда на худую фигуру, в пополам сложившуюся ночью на диване. Потому что так быть не должно.       Ничего этого не должно было быть.       В янтарных глазах отражаются скомканные картинки былых дней, прямо в зрачке отпечатанные ярким клеймом. Что-то не забывается. Что-то вплетается в душу, сковывая её железными оковами. Что-то, что ждёт, пока их разорвут. Раскрошат в пыль. Освободят. Потому что самому сил попросту не хватает.       Чифую ведь не спасатель, он не Такемичи, чтобы быть народным героем. У него нет такого призвания, лишь мечта и большое доброе сердце. Но ведь и этого бывает достаточно, не так ли? Достаточно, чтобы смахнуть слёзы с чужих глаз, обнять крепко и прошептать на ухо «давно уже». Потому что есть что-то необходимое, нужное, как тёплое покрывало в студёную ночь. То, о чем непременно стоит дать понять. Для кого-то это лишь протянутая рука, для кого-то – слово, а для кого-то – всё вместе. Чифую несложно на каждое извинение отвечать ещё бо́льшим. С раскрытыми нараспашку объятиями шагнуть вперёд. Его сердце выдержит. Главное, чтобы и другое билось с ним в такт.       Потому что именно таким он чувствует себя на своём месте. Именно с Казуторой в тёплых объятиях, который говорит на ухо обжигающим шёпотом, как скучал, как ему было одиноко, который просит не отпускать его. Никогда. Чифую даже не собирается.       Для Казуторы он не просто частичка паззла – он и есть сам паззл. Целый мир. Галактика, распростёртая яркими звёздами на мириады вперёд перед затуманенным взором. Ласковое «Тора» ложится в уши правильно и лаконично. Чифую целует с придыханием, лишь губами касаясь других. Зарывается в волосы, распуская тугой пучок. И улыбается широко, давя смешок. Потому что раскрасневшийся Казутора в этой своей любимой водолазке под горло, дышащий через рот, – пожалуй, самое настоящее Чудо Света. Казутора, наконец-то не плачущий, а открыто смеющийся вместе с ним – вот то, что Чифую хочет видеть каждый день.       И действительно видит. Видит то, как тот расцветает, болтает всё больше, ступает увереннее, расправляя плечи, наконец-то перебирается на кровать подальше из холодной гостиной. Складывает стопкой глупые водолазки, покупая модные рубашки, но оставляет белую кожаную куртку, бережно вешая её на кресло. На память. Чифую не против. Чифую только рад разделить с ним эту память, как разделяет сейчас мирную жизнь на двоих.       А вскоре и скомканные «прости» о былом перестают возникать в их доме.