А птица напевала в храме, мне обещая дивный мир

Лето. Жаркое, с привкусом пыли и смолы хвойных деревьев. Солнце все раньше и раньше просыпалось, выбегая на улицу, чтобы как можно скорее оказаться в гуще событий. Небо же, накрывшись безоблачной простыней, дремало в своем гамаке, нежась в доброй компании светила. Птицы заливисто пели. Звенели их голоса даже в самых отдаленных участках леса, где прохладная тень прятала изможденные листья, оставляя маленький клочок прохлады и свежести. Листья на деревьях, танцуя под дуновением вера, шумели, тихо вторя птичьим балладам. Наполненные влагой, пригретые солнцем, они тихо смеялись над смолистыми иглами вековых сосен, что защищали лиственных приятелей от ожогов, терпеливо снося сухость и первые ожоги. Городочек поодаль моря давно не принимал в свои просторы столичных гостей. Из его ветхого дома часто сбегали и не возвращались его дети, чья кровь кипела, а глаза сверкали, как костер в глухой ночи. Покрытая вечной тишиной и пылью связь нескольких дорог и пары сотен домов, наслаждаясь тихими деньками, валялась в мелком песке, загорая, растворяясь в едва уловимой прохладе, доносящейся с моря. Зной увесисто прижал тонкие двери небольшого домика на окраине города, который давно был оставлен своими хозяевами на попечение редким гостям. Тонкие стены, разморенные духотой, жалобно вытянули свои спины, пытаясь вдохнуть немного глубже. На теплом полу обессиленно распластался парень, прижимаясь гудящим затылком к выкрашенному лаком дереву. Он прикрыл тяжелые веки, сбегая в рыжую мглу от боли в ставших такими чувствительными глазах. В доме было тихо, душно, жарко. Хотелось зарыться поглубже руками в холодный песок, а ноги окунуть в такое нежное море, слегка вздрагивая от разницы температур. Холодная вода ласкала бы измученные жарой стопы, с издевкой щекоча светлую кожу, которая плохо загорала под страстными поцелуями светила. Но пока что это были лишь навеянные усталостью и головной болью мечты. Чан развел руки и ноги пошире, пытаясь избежать лишних касаний с самим собой. Пот крупными каплями скатывался по лбу, спине и подмышкам, приклеивая к разгоряченной коже тонкую ткань белой футболки с огромным принтом «i want to belive», купленную в каком-то секонд-хенде. Чан уже около недели находился в маленьком городке вблизи моря. Он почти не выходил на улицу все это время, изредка наведываясь в продуктовый магазин, надеясь пережить жару под теплой струей ветра маленького настольного вентилятора, который очень и очень плохо справлялся со своей работой. Собственно, как и сам Чан. Парень, устав чувствовать себя половой тряпкой, тяжело сковырнул себя с пола, переворачиваясь на бок, а после садясь, упираясь дрожащими руками в пол. Нет, он был достаточно сильным человеком, чтобы удержать собственный вес: его широкие плечи внушали чувство уверенности, словно на них всегда можно было опереться, только внутри усталость уже как полгода горела синем пламенем, лишая того всех сил… За окном медленно поднималось солнце, зевая, потягиваясь, разминая затекшую шею, а Чану хотелось лишь уснуть. Уснуть. Надолго. Уснуть. Почувствовать усталость в теле, которая погонит его в кровать. Уснуть. Не глотая лишние пару таблеток снотворного. Уснуть. Чтобы захотелось проснуться завтра. Желудок издал возмущенный вой, вдруг спрашивая о завтраке, и Чан наконец встает на ноги, устало шлепая босыми ступнями до кухни, нежа глаза в пока еще полутемном коридоре. Совсем скоро солнце затопит этот и еще пару сотен домов своим светом, а парень снова спрячется в маленькой спальне на втором этаже, зашторив окно плотной тканью, погружаясь в фиолетовый мрак. В холодильнике стояли несколько контейнеров с едой, но небольшая летняя тошнота тихо потянула руку парня к коробочке с ананасовым соком. Яркая зеленая упаковка с нарисованными фруктами приветливо легла в большую ладонь, делясь с Чаном холодом. Аккуратно закрыл дверцу, стараясь той не хлопнуть случайно, а после прижал к разгоряченному лбу коробочку, блаженно промычав. Боль не прошла, но легкое приятное чувство холода помогло немного отрезветь, словно мозг перестал напирать на черепную коробку в попытке сбежать. Даже дышать стало немного легче… Еще одни сутки в четырех стенах обещали быть до безобразия тоскливым, но Чану это было даже на руку. Слишком хорошие дни в последнее время вызывали лишь раздражение. Словно всем весело, тепло, хорошо, но только он потерял это чувство праздника, отчужденно глядя со стороны. Словно всем раздали по таблетке антиусталости, а ему не хватило, он даже не знал где будет эта акция. Лежа на животе Бан тянул через трубочку сладкий прохладный сок, покусывая тонкий пластик. Вентилятор крутился из стороны в сторону, тихо гудя, жаловался на третьи сутки работы без перерыва, но, понимая, что без него тут будет совсем плохо, продолжал работать своим перегретым механизмом. Четвертый день без нормального сна. Четвертый день, когда он лежит на кровати, грустно пялясь в потолок или поглядывая на книги, когда-то радостно захваченные с собой в отпуск. Отпуск… Это слово теперь смешно звучит. Отпуск от любимого дела, словно мороженное, что долго радовало ванильным привкусом, но теперь вызывало только боль в воспаленном горле. Даже пастилки с медом и лимоном не помогают. Отпуск. Тебя должны отпустить. Тревога. Напряжение. Усталость. Но Чан лишь с большей силой чувствует в себе эту надломленность… Мужчина ненадолго прикрыл глаза, вслушиваясь в шорох вентилятора, ощущая в теле что-то знакомое, что-то неуловимо похожее на усталость. Казалось бы, от скуки он сейчас провалится в такой долгожданный сон. Его веки неумолимо тяжелеют, тело расслабляется, а сознание утекает куда-то внутрь, погружаясь в беспамятство… По телу проходит судорога и Чан подпрыгивает на кровати, сминая под собой одеяло, метаясь измученно-испуганным взглядом по пустой комнате. Хватает минуты, чтобы осознать, что произошло, и парень плюхается на спину, отчаянно простонав. Такой желанный, такой прозрачный сон. Словно едва уловимый поцелуй нежных губ, которые вмиг ускользнули от него, оставляя с чувством неудовлетворенности. — Чёрт, — Чан готов расплакаться от отчаяния. Сколько можно? Ну почему он… Парень резко выдыхает, останавливая поток мыслей, начавших уже бурлить в голове. Он так больше не может. Вскочив с кровати он понесся в душ, на ходу стягивая с себя вещи, кидая их в корзинку для белья. Нужно смыть с себя этот слой пыли и грязи, которым он успел покрыться. Теплая вода радостно окатила парня из душевой лейки, а сливочно-лавандовое мыло приятно покрыло светлую кожу. Пока Чан, возбужденный своей неуловимой идеей, делал первые шаги к возвращению к жизни. Солнце за стенами дома уже вскарабкалось к небу в гамак, радостно плюхаясь в обнимку с редкими облаками на тонкую ткань. На улице было до одури душно. Ни ветерка. Чан, такой чистый и воодушевленный, несмотря на усталость и жар по телу сделал шаг под палящее солнце. Он справится. Он молодец. Впервые слышит похвалу от самого себя за последние пару лет. Хотя бы сегодня его максимум должен быть немного больше, чем лежать и глядеть в стену. Захватив с собой только ключи от дома, телефон и несколько купюр для того, чтобы потом купить бутылку воды, он пошел блуждать по городку. Маленькие домики прижались к земле, переводя дух, соседские дети бегали по улице со скакалкой и мячом, пытаясь придумать для себя интересное занятие, парочка бабушек наблюдали за ними с веранд своих домов, пока родители были на работе. Чан прошел мимо, двигаясь в сторону маленького продуктового магазинчика. В полутемном помещение было на удивление прохладно: маленький кондиционер хорошо справлялся со своей работой. Его встретил дружелюбный взгляд дамы в возрасте, что стояла за прилавком, проверяя что-то в учетной книге. — Добрый день, — Чан учтиво кивнул, а после забегал взглядом по длинным полкам, заставленными только самым необходимым. — Добрый, — женщина отложила в сторону книгу, кивая. — Вы бы не разгуливали по такой погоде без головного убора, от солнечного удара никто не застрахован. Чан лишь кивнул, касаясь раскаленных солнцем кудрей. И действительно, так он себе не поможет, разгуливая под солнцем без панамки и солнцезащитного крема. — Дайте, пожалуйста, бутылку воды ноль-пять и молоко, — кивнул он в сторону холодильников, чувствуя, как даже стал замерзать, стоя под струёй воздуха кондиционера. — Вы не местный? Мне кажется ваше лицо незнакомым, али старость уже совсем подобралась? — Пожилая дама всмотрелась в лицо Бана, ставя бутылки на прилавке. Кудрявый бледный мальчишка, явно не школьник, явно не рабочий, но из приезжих тут обычно лишь дети ее ровесников, что не часто, но вспоминают о родном доме. — Вы правы, приехал погостить, — уклончиво дал ответ Бан, отсчитывая нужную сумму — Ох, ну и славно, — женщина просияла, — к кому вы приехали, если не секрет? — Друг пригласил… — все также уходил от ответа, не привыкший к откровениям с незнакомцами, Бан. — Домик на окраине, извините, улицы пока плохо запоминаются. Женщина покивала, примерно представляя в каком из домов мог поселиться молодой человек. — Спасибо, до свидания, — скомкано попращался Чан, забирая напиток, лишая продавщицу возможности засунуть свой немного обгоревший на солнце нос еще дальше в его жизнь. Под резким притоком жары к телу, Бан неосознанно сжался, словно окунулся в кипяток. Солнце пыталось сжечь все живое, и иссушить все мертвое. Ноги сами привели парня на пустынный пляж. Местные не отличались суицидальными наклонностями, поэтому в такую погоду прятались по домам, держась вдали от ожогов и солнечного ритма в небесный барабан. Чан присел ненадолго на сухой камень, размером с кресло-мешок. Бедра сквозь шорты опалило жаркими объятиями минерала, но Чан оставался терпелив к настойчивой ласке. Море шумело, наплевав на погоду, оно оставалось стабильно беспокойным, ведая о жизни городка случайному гостю. Оно не звало на чай, не обещало пышного обеда, только вторило о детях, что покидали это место, о стариках, что доживали в покое свой век и о тишине, которой так не хватало Чану последние годы жизни. В погоне за реализацией, тот и не заметил, как потерял не только ориентиры, но и последние представления о полноценной жизни, жадно глотая один проект за другим. Забыл о семье, в которой вырос, изредко оставляя сообщения в общем чате, словно напоминая себе, что эта семья все еще существует. Забыл об отдыхе, утратив способность просто бездействовать, играть день на пролет, бесцельно бродить по улочкам, рисовать не для продажи, есть еду для удовольствия, ю а не поддержания просто уровня сахара в крови. Забыл о том, что хотел когда-то завести собаку, чтобы вместе исследовать разные уголки этого мира. Чан услышал насмешку в безмятежном шуме, готовый чуть ли не растечься под натиском жары, последний раз которую он замечал лишь при необходимости включать кондиционер на работе. Оторвавшись от камня, Чан побрел в тень деревьев, раскинувшихся на плече у городка плотным меховым воротником. Дышать стало немного легче в тени сосновых ладоней, которые приветливо махали редкому гостю. Маленькая тропинка уже поросшая молодой травой звала Чана за собой, играючи стелясь под измученными ногами, которые горели в кроссовках. И вроде, парень и так преодолел столь длительный путь, можно вернуться домой, юркнуть в прохладный мрак спальни и больше не покидать место под названием «убежище от лишних глаз и дел», но что-то потянуло его дальше. То ли поплавившийся под солнышком мозг, то ли желание сделать сверх своего максимума, а после лежать пару дней без сил с чувством выполненного долга, что не далеко ушло от первого пункта, то ли лес ему что-то нашептал, зазывая посетить свои недры и найти что-то волшебное, что-то особенное. Чан продолжал мягко ступать по корням и травам, теряясь в пространстве и времени. Парень почти жадно втягивал носом маслянисто-соленый запах бора, вслушивался в прекрасную мелодию, которую ветер, ехидно смеясь, играл по кронам деревьев, стуча по ним, словно по клавишам калимба. Сейчас. Та жизнь, которая голодным псом вгрызалась совсем недавно ему в глотку, разжала челюсти, жалобно скуля в ногах. Она опрокинулась на спину, виновато поворачивая морду, жалобно заглядывая в усталые, но, кажется, счастливые глаза. Видимо так и должно было быть. А если и не должно, то это по крайней мере привело его сейчас сюда. Немного ближе к себе. А парень все блуждал, сминая под ногами траву, пока не набрёл на просевшую от времени в землю церквушку, залитую редкими лучиками солнца, пытавшимися подглядеть, что же находится внутри святилища. Чан осторожно приблизился, вслушиваясь в окружающее его пространство. Лес вздохнул и замер, затих, словно боясь спугнуть пригревшуюся под солнечным дождем взъерошенную пташку. Птица с блеклыми глазами и голубыми, плавно перетекающими в закатно-красный перьями рассказывала солнцу о своем дне, каких зверей видела и как лес ей снова пел колыбельную. Чан прислушался. Звонкий, живой, лучистый звук, приглушенный восхищенным шепотом ветра, лился откуда-то изнутри поросшего мхом и деревьями здания. Парень заглянул внутрь через мутное стекло, видя сквозь пыльные круги лишь разрушенные стихией остатки прошлого убранства. Дойдя до проема (дверь уже давно сорвалась с петель и валялась недалеко от церкви, обвитая путами трав), Чан зашел внутрь, осторожно ступая по старому кирпичу. Звук лился, манил его. Позабыв об усталости в ногах, Чан осторожно приближался к источнику, стараясь не нарушить треском под ногами волшебное звучание. Он хотел увидеть хоть краем глаза эту птицу, представшую в его воображении неуловимо-волшебным существом. Но каково же было его удивление, когда вместо маленькой пташки он узрел беззаботно развалившегося на скамье парнишку, насвистывающего какую-то до боли знакомую мелодию на чем-то похожем на окарину. Юноша прятал глаза в тени небрежно отросшей челки. Певчая пташка, поглощенный своими мыслями, не сразу заметил нежданного гостя, что замер поодаль, словно в музее, любуясь хрупкой скульптурой, в страхе своим дыханием испортить столь прекрасное творение. Звук случайного инструмента столь сильно задел больную трудоголичную суть, что Чан чуть не заплакал прямо на пороге разрушенной церкви. Парнишка, наслаждаясь, тянул звук, активно двигая губами сведенными в трубочку, пока его трель не прервал неосторожный звук хруста камней, который издал Чан, в попытке отступить. Парнишка подскочил, оглядываясь в поиске источника звука. Сквозь полотно света он пытался разглядеть нарушителя спокойствия, укрытого в тени стен. Он сжался, готовый в любой момент рвануть к заднему входу церкви, сформированный разрушенной стеной. Парнишка, не сводя глаз с пугающей черноты, образованной тенью стен, без резких движений сместился к рюкзаку, что валялся в на пыльном полу поодаль скамейки. — Кто здесь? — Рявкнул парень, надеясь шумом отогнать зверя. — А, простите, я не хотел вас напугать… — голос Чана, мягкий и взволнованный, неожиданно дрогнул, и он соизволил выйти к свету. — Я просто услышал музыку и хотел понять откуда звук, прости, прости, я не собирался тебе вредить, — кончики ушей Чана заалели, лицо загорелось от смущения в и без того раскаленный день. Он замер, боясь спугнуть незнакомого паренька, который немного расслабился, но все еще смотрел с тревогой и недоверием. — Кто ты? — не голос — журчание маленькой реки. Парень привстал со скамьи. На его худых плечах болталась рубашка точно больше на размера три, на ногах красовались поношенные кеды. Вьющиеся волосы стояли «домиком», напоминая взъерошенную птицу. — Я тебя раньше не видел, — парнишка внимательно глянул на незнакомца перед ним. Широкие шорты и свободная белая футболка, новые кроссовки. Темные волосы забавно прилипли ко лбу от пота, вырисовывая перевернутую копию «большой волны в Канагаве». — Я. Бан Чан… — Чан поднял ладони, демонстрируя отсутствие оружия. — Я турист. — Турист и в этой дыре? Если ты не геолог какой-то, не знаю зачем тебе шататься по необлагороженой местности. А если бы здесь был не я, а бешеная лиса? — парнишка чуть не закричал от возмущения. — Но ты не очень смахиваешь на бешеную лису, — Чан пожал плечами, а после попытался отступить назад к выходу, — Еще раз извини, что напугал… Я пожалуй — Чонин, — выкрикнул парнишка. — Что? — Чан не ожидал такого поворота событий. Парень присмотрелся к лицу мальчика напротив. Он неуверенно, но вежливо кивнул, так как понял, что парень перед ним минимум на пару лет старше. — Это мое имя… — Замялся младшенький, испытывая не меньшую неловкость от всего, что происходит вокруг. — Ты же не маньяк какой-то? — Чонин нервно хмыкнул, все еще настороженно разглядывая парня напротив. — А?! Боже, нет! — Чан испуганно замахал руками перед собой. — Мне просто так понравилось, как ты… ну… сыграл… Я не хотел тебе причинить вред или что-то типа того… — кажется, старший испугался больше, чем сам Чонин. Чан так удрученно посмотрел на младшего, который даже расслабился, увидев столь невинную реакцию у, как ему показалось, взрослого человека. Мило… — Меня отец ей научил. Он учился в музыкальной школе… — Чонин присел обратно на скамью, притягивая к своей груди потрепанный рюкзак. Юноша похлопал по скамье рядом с собой, приглашая незнакомца на разговор. — Хочешь, еще послушать? Чан осторожно присел поодаль мальчика на скамью, — Буду рад Чонин прижал к себе поближе сумку и окарину, разглядывая пока еще незнакомого ему человека. Неловкая улыбка играла на пухлых губах парня напротив, а на щеках то и дело проглядывались едва выраженные ямочки. — Ты действительно чисто исполнил ту мелодию. Кажется, у тебя хороший слух. — Чан перебирал носками кроссовок камушки, лежавшие под ногами. Эта ситуация напомнила ему, как недавно к ним приходил один из вокалистов для записи альбома. Они также неловко сидели, пока дело не дошло до прослушивания демо. — Мама так же говорила… — во взгляде Чонина на секунду возник холодок, словно ветер пробежался по полю и стих. После парнишка заговорил. — Раз ты не местный, то зачем приехал в наш маленький городок? У тебя здесь родственники? — Нет, мне это место порекомендовал мой врач, — Чан устало улыбнулся. Невинный вопрос вдруг напомнил ему о положении его дел, а на плечи снова попытался навалиться тяжелый камень из тревог и переживаний, но переливчатый голосочек вырвал того из глубоких мыслей. — Твой врач? Ты чем-то болеешь? — немного бестактно, но открыто, обеспокоенно спросил Чонин. Казалось бы, дело ему до незнакомца, прогнал бы да лежал себе под солнцем дальше, но что-то сейчас сподвигло его развернуться лицом к Чану, закинув ноги на скамью в позе лотоса. — Некоторые ментальные проблемы. Господин Ли и коллеги по работе почти что силой меня выперли в вынужденный отпуск, — Чан вдруг радостно хохотнул, вспоминая, как его не могли выгнать из студии два крепких парня, а потом еще и доктор настоял на путешествии подальше от дома. — Насколько я знаю, мой врач родом из этих мест, так что я поселился в когда-то его доме, который он сдавал молодой паре лет пять назад, — Чан перевел взгляд на старую уцелевшую икону. Сквозь слой пыли на него блекло смотрел святой, невольно становясь свидетелем чего-то мимолетного для вселенной, но огромного для маленького мира пары людей. — Почему тебя выгоняли с работы? Ты плохо работал? — Чонин вдруг оживился и, затаив дыхание, почти что с детским интересом ожидал объяснений. — Ну… я очень много работал, а потом стал очень плохо ее выполнять, словно поломался, как радио. Все валится из рук, и ты больше не видишь смыл в чем либо… — Чан почесал затылок. Парень хмурил брови и слегка надул губы, немного напряженно пытаясь достать для нового знакомого более точное объяснение. — Оу, понятно, — Чонин замялся, не зная, что добавить. Повисло неловкое молчание, но оно не продлилось и пары минут, как Чан спросил. — А ты почему здесь? Ну, в плане, почему ты не в городе, там, с друзьями? Ты же школьник или студент? — Чан все же отвел взгляд от старой иконы и перевел его на заинтересованное сияющее личико Чонина. Кучерявые волосы забавно спадали на глаза, пряча за собой чутко-лисье выражение лица. — Я прихожу сюда после или до занятий. Друзей особо нет, — четко, словно инструкцию к пылесосу, прочитал младший. — Мне просто тут нравится, — Чонин улыбнулся. В его взгляде не было ни тоски, ни грусти. Кажется, парню действительно было неплохо одному. Он бережно опустил рюкзак на скамейку, больше не пытаясь спрятаться за ним от незнакомца, а после продолжил их странный диалог. — Сколько тебе лет? — Двадцать два. А тебе? — Мне семнадцать исполнилось в феврале. — Тогда с прошедшим, — Чан посмеялся, растягивая губы в улыбке-незабудке. — И не важно, что уже июль. — Спасибо! — Чонин мило улыбнулся, а его прикрытые глаза превратились в два полумесяца, оставивших за собой лишь легкую тень в виде едва заметных синячков под глазами. — Ты ведь все еще хочешь послушать? — Да, конечно. — Тогда… — Ян набрал в легкие воздух, а после поднес инструмент к губам, высвобождая чистый звук. Чан имел в этот момент лицезреть рождение давно загневшегося в волоките вдохновения, словно и не в принудительном он отпуске, а в путешествии для сбора новых мелодий. Чистых и живых. — Научишь меня, если еще пересечемся? — Ян лишь легонько кивнул. — Слушай, хён, ты же в первый раз находишься в этой церкви? — Чонин перевел внимательный взгляд на Чана. — Да, а что? — Бан даже немного оживился, удивленно вскидывая брови, глядя в горящие восторгом глаза парнишки. — Хочешь посмотреть на звезды? Отсюда? Могу тогда и научить… — Чонин вдруг поднял взор к потолку, прикрывая лицо ладонью. Его взгляд зацепился за обваленную часть крыши, через которую на них и лился поток света, затапливая пространство теплом. Вокруг здания росло не так много деревьев и они не препятствовали небу в его маленьком хобби: прячась под юбкой солнца, подглядывать за маленькими заброшенными домиками в лесу морского городка. — Здесь такие звезды, — протянул с придыханием парень, — в городе таких не увидишь. Я знаю о чем говорю! — Я бы с удовольствием… но не слишком ли опасно здесь находиться ночью? — перед глазами Бана вдруг предстала отчетливая картина. Лес. Мертвецкая тишина и лишь звезды тревожно глядят с неба на две отчаянные души, бредущие по остывшему покрову. Лишь птицы да ветви предупреждающе гудят и перешептываются. — Нет, я так иногда делаю, когда не могу уснуть, — Чонин пожал плечами, а после закинул в рот последний кусочек угощения, забавно морща аккуратный носик от удовольствия. — Я беру с собой фонарик и бутылку воды. Получается что-то вроде настольной лампы. — А твои родители знают, где ты пропадаешь ночью? — Чан обеспокоенно глядел на своего нового знакомого, который с почти детским восторгом рассказывал о своих ночных похождениях в лес. — Не Боже дай! — парень вдруг помрачнел, опустил в пол глаза, поджал губы. Чан почти пожалел, что задал этот вопрос. Кажется, он задел что-то действительное важное для Чонина, но вдруг мальчишка, похожий на взъерошенную птицу, осторожно заговорил. — Так ты… не хочешь? Чан задумался и только сейчас заметил, как усталость мягко уложила ему свою голову на плечо, прижимаясь мягкой грудью к широкой спине. Бан почувствовал сонливость, расслабленность, временно скрылось ощущение надрыва в груди, позволяя ему свободно дышать и присутствовать в этом мире. Приятно. В компании нового знакомого было приятно. А провести с ним немного больше времени было интересно, словно перебрать шкаф и найти в нем не только почерневший от усталости скелет, но и парочку давно утерянных побрякушек, дедушкину теплую фланелевую рубашку и старое фото, от которого веет чем-то зеленым, почти что живым. — Хочу… — Чан стал неосознанно кивать. — Тогда встретимся сегодня?! Я могу заглянуть за тобой после школы. Занятия закончатся около четырех. — Чонин попытался заглянуть в чужие глаза, осторожно касаясь своим взглядом и предложением границ Чана. Он пытался прощупать почву в чужом цветнике. Вот она где-то сухая и цветы там совсем вялые, а немного поодаль парнишка все же смог дотянуться до смолистого чернозема, в котором зелень брала соки для жизни. Там и папоротники стелились ковром, пуская гостя лишь на узкий край, на котором росли мощные деревья, пряча от посторонних глаз такую красоту. — Если я конечно не буду спать в это время, — Чан неловко посмеивался, потирая широкой ладонью горячую шею. — Порой я отключаюсь больше чем на сутки… не уверен, что… — Где ты живешь? — оборвал вдруг младший поток из невнятных мыслей старшего. — Хочешь, я приду за тобой? А если ты не сможешь проснуться, тогда мы можем встретиться в другой день… — Тридцать шестой дом на Пятой улице. В конце дороги, — Чан развернулся к Чонину, вглядываясь в выражение его лица, но зацепился взглядом лишь за лисьи глаза, что были слегка сощурены на солнце. А после он плавно перевел взгляд на немного сухие бледные губы, что были растянуты в довольной улыбке, выражающей мягкую победу над собеседником. — Тогда я приду к тебе сегодня после занятий, если ты, конечно, не против, — мальчишка почти заговорщицки произнес слова, а после придвинулся ближе к хёну, чтобы потом беззаботно откинуться спиной на лавку, расставив по бокам скамьи ноги…

☁️☁️☁️

— Чонин? — позвал немного позже Чан, заметив, как парень вдруг засобирался. Солнце все выше поднималось к зениту, мечтательно ожидая вечера, когда оно со звонким смехом покатится вниз по небесной горке к морю, разбрызгивая воду алыми каплями на кобальтовом покрывале. — Да, хён? — Чонин внимательно оглядел свои штаны, стряхивая с них сухую пыль, которая мелкими частичками поднималась в воздухе, поблескивая на солнце. — Ты не мог бы мне помочь отсюда выйти? Если быть честным, то я без понятия, в какую часть леса забрел, — кончики ушей Чана спрятались под красной пеленой смущения. Парню было стыдно признавать свою беспомощность в этот момент. Что бы с ним случилось, если бы он не набрел на птичью клетку, служившую людям когда-то местом для переговоров с Богом? Страшно представить. — Хорошо, хён! — Чонин растянул губы в насмешливой улыбке. — Я отведу тебя к пляжу, а оттуда до главной улицы не далеко, хорошо? — Нин протянул раскрытую ладошку Чану, дожидаясь, когда тот возьмет его за руку, чтобы легким движением поднять старшего со скамьи. Чан вложил свою руку в чужую, чувствуя сухой разгоряченной кожей приятную прохладу, которая медленно растекалась все дальше по крепкому телу, словно вода в роднике средь зноя и засухи. Маленькая ладошка была костлявой, с цепкими, почти паучьими пальцами. Но её было приятно касаться. Спокойно. — Спасибо! — Чан свободной рукой отряхнулся от пыли, а после последовал за юношей, что быстро шел впереди, переступая кирпичи, высокие корни деревьев и маленькие овраги. — Хён, — вдруг начал говорить Чонин, немного шумно дыша на ходу, — ты когда-нибудь задумывался, почему ветер дует, а воздух стоит? — младший продолжал держать путь к пляжу, но едва замедлился, чтобы немного дольше пообщаться с новым знакомым. — Даже не знаю, может потому что ветер подразумевает под собой некоторое движение воздуха, его поток, а воздух это что-то постоянное, что-то типа вакуума. Он неподвижен или его движение минимально, — Чан задумчиво покачал головой, а после на его лице расцвела почти что сумасшедшая улыбка. Он тихо прыснул со смеха, а после добавил. — А еще… если ветер дует, то воздух просто стоит на шухере, чтобы их не поймали… — Чан захохотал, мотая головой, отчего стал на ходу запинаться за маленькие корешки. Чонин замер, прерывая их движение, пытаясь обработать сказанное. Пару минут он пялился в никуда, а после перевел удивленный взгляд на согнувшегося пополам от смеха парня. Его курчавые волосы забавно тряслись, словно ромашки на ветру, а кончики ушей снова покраснели. Они не расцепляли рук, поэтому Чонин чувствовал свою ладонь в достаточно крепком плене чужих пальцев. В голове закрутились шестеренки, скрипя и туго проворачиваясь, но все же им хватило упорства осознать вкус специй в сказанном. Младший подавился смешком, словно рыбка, надувая щеки и округляя глаза. — Господи, а я сначала не понял, — заливался смехом юноша, сжимая пальцами свободной руки переносицу. Пара слезинок брызнула из зажмуренных глаз, а губы растянулись почти до ушей. Путь до пляжа был веселым. Парни то и дело перекидывались колкими шуточками, а после останавливались на пару минут, чтобы просмеяться и пойти дальше. По дороге до моря Чонин узнал, что Бан работает в музыкальной студии, пишет музыку, в детстве у него была собачка по кличке Берри, которую он до беспамятства любил, хоть она и сгрызла его дневник со стихами, и он практически не пьет кофе. Для Бана же эта птаха открылась как достаточно творческий и чувственный человек. Ян поделился тем, что летом в их школе проводятся уроки искусства и это, наверное, единственный предмет, который смог его заинтересовать, кроме литературы. Рассказал, что он любит все виды хлебобулочных изделий, а еще, что в городке есть столько красивых видов, что старшему и не снилось… Их милую беседу прервал песок. Он лежал, разгоряченный, пытаясь просыпаться в их витиеватый разговор, медленно отдаляя людей друг от друга. — Ладно, я побежал на занятие. Не хочу опоздать! Встретимся вечером! — Чонин помахал на прощание рукой, а после упархал в сторону леса, где, по рассказу младшего, и находится их школа, окруженная стеной из вековых сосен. Парнишка, воодушевленный, побежал на занятие, потом всю дорогу насвистывая ту мелодию, которую и услышал Чан в маленькой церкви. — Удачи! — крикнул ему вслед Чан, заражаясь от парнишки улыбкой. Он медленно побрел по берегу, опаляемый солнцем, стоило младшему скрыться из виду. Море бормотало, а ветер свесился с небесного гамака, прислушиваясь, чтобы кому-нибудь да разболтать эту историю. Но потом. Когда-нибудь потом. Бан мял пятками кроссовок податливый песок, вслушиваясь в тишину, которая хвойным маслом лилась по его душе. А усталость как рукой сняло. Пускай и на время. Хорошее было утро. Хорошим был день. Даже захотелось жить…