найти выход из иритилла

чумной король изволит править бал, чтоб зала захлебнулась танцем: под лязганье замученных цимбал пируют вор, скупец и агнец, нисходят в хороводище убийц дитя, безумец, мать и отче, под сенью окровавленных кулис мелькают руки, зубы, очи. о новый мир, познай свои дела! молчи в тоске, пронзенный гамлет! чумной король ступает по телам и с кубка слизывает капли – ученым мужем станется дурак, ослепнув от его кольчуги: здесь истлевает вскинутый кулак, дворец ссыхается в лачугу. юстинианская чума – в сий час – сойдет за присказку для деток, скрывает пепел твердь, кручась, являя абсолют оттенков. алхимия на крысах и грязи – грааль среди дорог в нигредо. чумной король хохочуще язвит, трещат гробы – поёт карета. и только нищенка, десяток лет толкая плоть свою задаром, навстречу гостю отворяет клеть, подносит для него огарок, ущербный лик измазал сажи слой, висящая одежда, груди – всё это было некогда красой, но больше никогда не будет. «я знала многих – многих – королей, никчемных, добряков и хворых – свинья, куница, дуб, пчела, олень – всего лишь толика из своры. а с ними— венчик радости порой, но в основном – нужду и ливень… да здравствует любимый мой король, великий ныне справедливец!» у короля – ютится тьма в носу, черны глазницы, рваны губы. он есть отсутствие всего как суть, агония, завалы трупов. он улыбается – почти оскал, — и нищенке вверяет руку. чумной король изволит править бал, чтоб в танце чествовать супругу. клокочет ржавое полесье труб под силой кровяного ила. король-чума, изъеденный сюртук, подносит на ладони милой сердец уложенную в горстку жатвь среди червей, жуков, личинок. «прости, что заставлял так долго ждать, бессонно ждать и беспричинно. что заставлял ложиться под мужчин и быть одной на целом свете, я был всё время рядом, я учил – когда был зной, был снег, был ветер; не приходил на помощь – нет – учил, стать ползкой, хваткой, как росточек, твой голос до сих пор стеклом звучит, как меч, умело бьющий в точку.» и в этот миг её король – красив, зеленый взгляд пронзает насквозь, струятся пряди, как короны ив, его суровый нрав – вдруг – ласков. он улыбается как добрый маг – всесильно, любяще и право. горит закат так огненно, что мак; танцуют под огнями пары. он предлагает танец – только ей, пропащей, высохшей, калеке… спустя примерно семь колен из праха извлекут скелетик. и скажут, номер дав – на то умы – в дыре, под корневищем липы: «шел н-надцатый год сплошной чумы, никто не жил тогда счастливым. все уходили, не нащупав путь, проскальзывая вдоль смоковен. но это странное дитя, отнюдь, ушло как будто бы с покоем.»