Цианид

***

      Густой мрак ночи пронизывает свет от фар пикапа, которого потряхивает на неровной дороге пригорода. Мускулистые руки напряженно сжимают руль, а язык играет с металлическим колечком в нижней губе. Тёплый ветерок разлохматил в совершенный беспорядок чёрные волосы, и мужчина, высовывая голову из окна внушительного автомобиля, подставляет лицо навстречу ветру. Сквозь шум катящихся колёс он слышит позвякивание железа на кузове пикапа, обречённо вздыхает от неизбежности того, что скоро произойдёт. Машина сворачивает в сторону бескрайнего поля и заезжает на охраняемую частную территорию, со скрежетом тормозя за массивными воротами.       — Все готово, босс! — слышит голос сквозь приоткрытое окно и еле заметно кивает. Аспидные глаза следят за тем, как из кузова пикапа вытаскивают и волокут по земле связанное тело. Сам достает оттуда же лопату и шагает вслед за человеком, которому безоговорочно готов был доверить жизнь. Испуганный взгляд жертвы бегает по свежевырытой яме и останавливается на высокой фигуре, что нависла над ним черным изваянием смерти.       — Что? Неприятно осознавать, что будешь гнить там же, где похоронил стольких?       — Чонгук!       — Зачем? — эхом проносится по полю басовитый голос, а металл лопаты с силой пронзает сырую после дождливых дней землю. — Чего тебе не хватало?       — Мне надоело находиться в твоей тени, вот что! Ты постоянно недооценивал меня и на операции только Мина отправлял! А мне что??? Хоронить эти мешки с телами? Только на это я способен, по-твоему?       — И ты решил это доказать на деле?! — рука, вся в чернилах татуировок, железной хваткой сжимает челюсть дернувшегося парня, чьи русые волосы застыли сухой травой от запекшейся крови. — Ты мне братом был. Из-за тебя я потерял поставщика, кучу бабла и … — внезапно сверкнувшее лезвие так хорошо знакомого ножа заставляет отпрянуть альфу назад. Непонятно, когда Доун успел освободиться от веревок и откуда смог достать нож, но он явно выжидал подходящего момента.       Острая боль пронзает предплечье Чонгука, и он на миг теряется. Забавно, выкованное по его заказу холодное оружие направлено против него. Мужчина громко ругается и взмахом руки останавливает охрану, что кинулась на помощь. Переходит в наступление и в считанные секунды перехватывает нож, сжимает горло некогда своего названого брата. Хриплый кашель и цепкие, царапающие руки приносят изощренное наслаждение.       — Отвечай, сука! Кто тебе помогал? — с силой отталкивает Доуна от себя.       — Боишься, что твой жополиз со мной? Поэтому ты тут один? — кашляет надрывно Доун, потирая покрасневшую шею. — Ты хорошо прочистил ему мозги, ничто на него не повлияет. Я даже не пытался. Но тебя ждет сюрприз, Чон. Посмертный подарок от меня, обещаю, ты будешь в восторге, — истерический смех режет слух Чонгука, и он вновь сжимает шею предателя, не в силах больше слышать дьявольский смех.       Чонгук встряхивает рукой, и струйки ценной жидкости алыми бусинками разлетаются в стороны. Не сводит глаз с человека, что подорвал доверие всего его окружения. Окружения, которому надо дать понять, увидеть, что бывает с предателями. Боковым зрением скользит по напряженным людям, что сворой собак ждут кульминации представления. Смерть Доуна будет для всех уроком, наглядным и пока еще живым примером того, чего делать нельзя. Потому что Чон Чонгук предательства не прощает. С размаха вонзает острие длинного ножа под подбородок, вплоть до костной ткани черепа; по сжатому кулаку альфы вниз стекает горячая кровь, что выходит изо рта, носа. Уже не важно. Ноги Чонгука подкашиваются, и он оседает на землю вместе с безжизненным телом. Не от его тяжести, а от каскада разрушительных событий дня. Делает над собой усилие и прячет отблески сожаления и горечи. Быстро смахивает влагу, что собралась в уголках глаз, и медленно вытаскивает нож, из раны тут же хлещет кровь, впитываясь в черноту почвы. Чонгук еще долго сидит на холодной земле, рассматривая остывающее тело альфы, которого он, без сомнения, больше всех любил. Да простит его Юнги, больше даже, чем его. Берег, как только мог, и баловал юношу, видать, зря. Собирает остатки выдержки, скидывает тело в готовую яму и сам же закапывает.       — Такой итог ждет каждого, кто посмеет пойти против меня, — последнее, что говорит Чон, перед тем, как захлопнуть дверцу пикапа и задним ходом выехать с личного кладбища банды Чонгука. Рука ноет и неприятно чешется от засохшей крови, сердце сдавливает железными тисками, из глаз выскальзывают слезы, скатываясь по бледному лицу и останавливаясь в уголках губ. Облизывает их, ощущая солоноватой привкус влаги. Доун был одним из тех немногих людей, которых ему действительно хотелось сберечь от этого жестокого мира. Теперь он похоронен с ножом, что Чонгук подарил ему на совершеннолетие. Сам заказал, сам подарил и сам же убил им — какая ирония.       Въезжает в город, который никогда не засыпает и не окунается полностью в темноту ночи. Даже в это позднее время. Чем глубже ночь, тем ярче становятся огни мегаполиса, ослепляя потоком ярких фар, окон и витрин. Ночная жизнь в городах удивительна. Для одних она застывает, а для других только начинается. Некоторые районы пустеют, а другие кишат группировками, толкая дурь тут и там. Когда-то и Чон с Юнги так же начинали, царапаясь ногтями и вгрызаясь крепкими зубами, ползая на коленях и наживая немало врагов, достигли того, что теперь у них есть. Доуна они просто выкупили у одного из дилеров, потому что он напоминал Чонгуку себя в юности. Пригрел змею на груди, что укусила в самый неподходящий момент. А ведь Мин его еще тогда предупреждал, чертов засранец всегда оказывается прав.       Заезжает в один из спальных районов, где находится его старенькая квартира, от которой пора бы и избавиться. Она пропитана миллионами важных воспоминаний, и только в ее стенах Чон может успокоить свои мысли, набраться сил и обдумать ход дальнейших действий. Джина, чтобы залатать свою рану, он вызовет сюда. А пока, хлопнув дверцей машины, Чонгук закатывает глаза так, что можно без сомнений утверждать, что они заглянули в потайные уголки сознания. Потому что окно в доме напротив горит. Опять горит, как и всегда.       — Чонгук? — слышит приторный голос и надоедливый аромат вишни.       — Блять, тебя только для полного счастья мне и не хватало, — демонстративно направляется к обшарпанному подъезду, игнорируя омегу, что до пляшущих чертиков в глазах его раздражает. Ему так надоела эта липучка, что всегда трется рядом с ним, кидает двусмысленные намеки и улыбается обольстительной улыбкой. Вот уже второй год, как эта голубовласая макушка его преследует.       — У тебя опять кровь.       — На хуй тебе это надо? Выключи свет в долбанной квартире и ложись спать, дьявол бы тебя побрал! Чего ты пристал ко мне? Тебе известно, что такое гордость, нет? Каким языком тебе еще сказать, чтоб ты сваливал и не ждал меня, как преданный щенок каждую ночь! Вдруг я вообще не вернусь! Что будешь делать? — переходит на крик Чонгук, глядя в ничуть не испуганные черные глаза. Ему сейчас совсем не до соседа, что уже год щеголяет с ярко-голубыми волосами. Это просто очередной способ обратить на себя внимание.       — Буду ждать, пока не приедешь, — на крики спокойным голосом отвечает, приближаясь вплотную и дотрагиваясь теплой ладонью до его холодной.       — А если я никогда не вернусь? — убирает руку, брезгливо косясь на сияющие в свете уличного фонаря глаза.       — Я буду ждать.       — Безусловно, ты — мое наказание за все мои грехи, — обреченно вздыхает альфа, растирая руками лицо и с силой надавливая на глазницы. Сегодняшний день навечно запомнится ему чередой нежеланных чувств. — Проваливай, школьник.       Чонгука пошатывает в сторону от внезапной слабости, и он непонимающе смотрит в лицо, что оказалось непозволительно близко. Ощущает худые руки на боках, которые поддерживают подкосившееся тело. Прожигает взглядом взволнованные глаза Ким Тэхена. Этот парень, черт бы его побрал, не понимает ни по-хорошему, ни по-плохому. Остается связать и повторить сегодняшние действия, только с омегой, что влюбленными глазами доводит Чона до истерики. Искры так и сыплются из глаз мужчины, когда он слышит характерный вздох.       — Прекрати обнюхивать меня.       — Я не чувствую твой запах, почему? — еще ближе подходит голубовласый, поднимаясь на цыпочки и почти доходя до уровня чоновых глаз своими. Он довольно высокий для омеги, невероятно красивый и с утонченной фигурой, которой щеголяет перед ним. Черные, как эта ночь, глаза смотрят прямо в душу. Чонгук дергается, прекращая откровенный осмотр, в процессе которого он заметил две родинки: одну на нижней губе, а вторую на кончике носа. Такие детали ему ни к чему. — И я уже на втором курсе, давно не школьник.       — Поебать, — огрызается альфа, отталкивая омегу, и морщится от боли в предплечье; подсохшая рана открылась, и новая струйка крови потекла по руке, капая с кончиков пальцев.       — У тебя кровь! Давай я помогу тебе подняться?!       — Мать твою, проваливай на хуй! Если ты сейчас не уйдешь, Т… — в тираде ругани запинается об имя омеги.       — До такой степени, Чон? Даже по имени не назовешь? — почти что шепчет он припухлыми, будто после поцелуев, губами. Чонгук одергивает себя от таких неуместных мыслей, смотрит в грустные глаза и слышит обреченный вздох. Уже в который раз он слышит такие вздохи и понять не может, зачем тот это делает? Зачем приходит к человеку, который отчаянно гонит от себя?       — Просто уйди и выключи этот гребаный свет, — вслед уходящему Тэхену кричит Чон и сжимает челюсти, рассматривая, безусловно, одного из самых красивых омег, с которыми ему когда-либо приходилось говорить. — Блять.       Чонгук уже миллион раз успел подумать о событиях дня, перед глазами так и мелькают лица: одно — кровавое, второе — надоедливое. Отношения Чонгука не интересуют, а этот наглец заявил ему однажды, что он еще родит детей от него. Невиданная дерзость, может, поэтому Чонгук и позволяет ему так долго таскаться за собой; откровенно говоря, ему интересно, насколько хватит Тэхена.       Но с тех пор, как альфа задался этим вопросом, прошел не один месяц. Второй год уже идет. Как бы поздно Чонгук не возвращался в эту квартиру, он всегда находит свет в окне напротив горящим. И выключается он только после того, как альфа сам гасит свой. Это ужасно раздражает и занимает его мысли. Вместо того, чтобы думать о новых поставках оружия и способах его перевозки, он думает о голубых волосах и получает порции ругани от Юнги за тормознутость в делах. А в их делах, если даже моргнешь — то ты уже мертв. Нечего омеге делать в его мире. И присутствие Ким Тэхена и в голове, и в мыслях нужно свести к минимуму; таким мечтателям в мире преступности и вседозволенности быстро ломают крылья и болезненно возвращают на землю.       Тэхен даже отследил клубы, куда часто наведывался Чонгук, и несколько раз пересекался с ним, правда, всего лишь глазами. Омега непременно взбирался на самое видное место и танцевал развязно, плавно двигая стройным, подтянутым, немного худым телом в такт музыке, привлекая альф, что ошивались вокруг него голодными хищниками, выглядывающими добычу на одну ночь. Но Тэхен всегда смотрел только на Чонгука, и тот соврет, если скажет, что это не возбуждает. Это пиздец как возбуждает, но он хочет и дальше мучать голубовласого своим безразличием, хватая первого попавшегося омегу, что подходит к нему, и усаживая на колени. В такие моменты альфа кожей ощущает разряды высоковольтных молний, что посылали черные глаза, и видит, как он удрученно выскальзывает из накуренного помещения. Отлично, возможно, это задело. Возможно, не будет света в окне.       Но ничто! Ничто не действует на дотошно настойчивого Тэхена.       Юнги все замечает и делает свои выводы по этому поводу, но ничего вслух не говорит. Только один раз он позволил что-то сказать на счет Тэхена, когда нашел его в квартире с пьяным и хорошенько потрепанным аварией Чонгуком:       — Если принцесса добралась до замка, то скоро и до сердца чудища дойдет.       — Чудище? — выгибает бровь с вдетой в нее маленькой штангой, — знаешь, это определенно мне подходит.       — Остальное тоже подходит? — ухмыляется Мин, по привычке толкая язык за щеку.       — Не пизди. Это очередной ветренный омега, который по глупости думает, что особенный среди миллиона других, — лениво потягивается на кресле и отпивает холодное содержимое стакана.       — Глупости не тянутся годами, Чон.       — Возможно, но совершенно не интересно, когда себя сами предлагают. Меня не интересуют доступные. Это не заводит.       — По тебе не скажешь, — смеется Юнги и это поистине одно из крайне редких явлений в природе.       — И много же ты знаешь?! — отшучивается Чонгук, впитывая вибрацию братского смеха.       Больше к этой теме ни Юнги, ни сам Чонгук, не возвращались. И сейчас, сидя перед Джином, личным врачом и другом в одном лице, он выслушивает причитания о том, что грязную работу выполнять должны его люди, иначе, зачем они нужны вообще. Так и происходило всегда. Но Доун не был обычным цепным псом. Он был очень дорог альфе, и дать приказ, чтоб его кто-то убил, он не мог. Чонгук спас его от верной гибели несколько лет назад. Спас, чтобы своими руками затем убить и закопать. Так было нужно, и он сделал это. Из головы мужчины не выходят предсмертные слова Доуна. Что еще за подарок, от которого он будет уж точно не в восторге?       Город медленно окутывается дымкой утреннего солнечного света, а окно напротив все также светится. Чон выключает свет и в голос кричит, когда следом гаснет и окно в соседском доме.       Определенно, стоит избавиться от этой квартиры, чтобы больше не видеть голубую макушку, от которой уже тошнит, чтобы не слышать вишневый аромат омеги, от которого блевать охота. Заваливается на кровать и сразу засыпает, потрепанный насыщенными событиями дня.

***

      Тэхен терпеливый и упрямый. Этим упрямством он добился многого в своей жизни, но на Чона это никак не влияет. Сдерживаясь из последних сил и глотая подступившие слезы, он сидит перед окном и не может понять, почему Чонгук так его динамит. Сколько унизительных слов он слышал от объекта обожания, сколько раз он его отталкивал, сколько раз заставлял плакать. Любой другой давно бы махнул рукой. Но не Ким Тэхен. Он знает, что Чонгук — его судьба, любит до боли в сердце и ревнует до потери сознания. Хочет спасти из того болота, в котором увяз альфа. Хочет, чтобы ледяные глаза оттаяли, а стальные руки наконец обняли его. Преданно хранит верность ему, дорожит своей нетронутостью, умирая во время течки и глотая обезболивающие. Представляет татуированные руки на себе, гладит себя, думая о том, насколько крышесносными были бы ощущения, будь это Чонгук. Думает о том, каково это — целоваться с альфой, чувствовать его вкус. Какой он на вкус и вообще, чем же пахнет Чон?       Тэхён глубоко вздохнув, кидает последний взгляд на окно напротив и садится рядом с другом.       — Я скоро с ума сойду, Чимин.       — Ты уже сошел, — делает заключение друг, который устроился на диване, вальяжно скрестив ноги на журнальном столике. — Найди себе альфу и потрахайся наконец.       — Если я и потрахаюсь, то только с ним, — откидывается на спинку старенького дивана и, наклонив голову вбок, смотрит на картину, что ждет своего часа.       — Чертов девственник. Себя только мучаешь, — делает протяжный глоток спиртного и тоже смотрит на большую картину. — Дорисовать не хочешь?       — Руки никак не доходят. Нет желания даже встать. Я так устал, Чимин. Я… я просто хочу, чтобы он хотя бы разговаривал со мной нормально. Я же не каменный, в конце концов. Неужели он не понимает, что делает мне больно?! — скатываясь по щеке, слеза падает на обивку дивана.       — Вставай. Вытирай свои сопли. Мы с тобой поедем и развлечемся, как подобает свободным омегам. К черту альф! — встает Чимин, стягивая назад светлые волосы и собирая их в маленький хвостик. Спускает штанины брюк и тянет друга за собой. — Тааакс, модник, во что нарядимся? — скептично останавливается перед гардеробом Тэхена, перебирая и звеня вешалками. — Ослепнуть можно. У тебя что-нибудь черное есть хоть? — щурится демонстративно светлым тонам в шкафу и превращается в довольного слона, заметив на губах друга улыбку. «Уже что-то», — думает Чимин.       Оба, одетые с иголочки, заходят в полумрак клуба и морщат носы от переизбытка угара и дыма в помещении. Но вскоре глаза привыкают к темноте, пронизываемой неоновыми лучами, а нос к сумасшедшему миксу ароматов, что вьется вокруг. Тэхен поудобнее устраивается на высоком стульчике и барабанит длинными пальчиками по поверхности барной стойки.       — Что-нибудь покрепче, — кивает на приветствие бармена и боковым зрением ловит равнодушный взгляд Чонгука, что поглаживает бедро омеги, сидящего у него на коленях. Отводит моментально взгляд и встречается уже с глазами Чимина, что сидит на соседнем стуле и вымученно улыбается. Он знал, что Чон ходит в этот клуб, и все равно растерялся от одного его присутствия и взгляда на себе.       — Могу предложить «Смерть в полдень».       — То, что надо, — кивает Тэхен бармену. — Мои силы утекают, Чим, — вновь глазами возвращается к Чонгуку, что позволяет рукам омеги, который явно переборщил с макияжем, лезть куда только захочет.       — Так найди место, куда они утекают, направь их в нужное русло, черт возьми! — выпускает клубы дыма прямо в лицо друга, заставляя морщить нос. — Мы со всем справимся, столько хуйни вместе пережили.       — Так вся хуйня была из-за тебя, — фыркает голубовласый.       — Мог бы и промолчать.       — Ладно, — и стоит глазам омег пересечься, как оглушительный хохот наполнил пространство, привлекая к себе внимание окружающих, — «Смерть в полночь» звучит гораздо лучше, согласен?       Судьба такая жестокая, посылает нам прямые подсказки к дальнейшей жизни, которые мы не замечаем, или не хотим замечать; либо замечаем, но делаем вид, что не понимаем. И сейчас, наблюдая за тем, как широкоплечий альфа готовит высококачественное пойло с вещим названием, что сам же омега и переименовал, жует язык от плохого предчувствия. Судьба Тэхена играет с ним, переплетая нити, завязывая в узлы и преподнося острые лезвия ножниц для демонстрации окончательного вердикта. Сталь блеснула голодным пламенем, и осталось только ждать. Единственное, что остается человеку — ожидание; мучительное и долгое, тоскливое и безысходное, моментальное и болезненное… У каждого оно свое. И счастье, что никто не знает, что именно ждет его. Счастье, что Тэхен не знает этого…       — Согласен, — кивает альфа за барной стойкой и расплывается в широкой улыбке, доливая в бокал с абсентом шампанское, — угощаю!       — Благодарю, — обольстительно ухмыляется Тэхен, прикасаясь губами к холодной кромке бокала и вливая в себя половину зеленой обжигающей жидкости.       — Сразу нажраться решил? — Чимин выгибает бровь, выбритую посередине в косую линию.       — Это для смелости, — спиртное сразу же ударило в голову, — ебучая смесь. Тебе надо попробовать, и правда, будто смерть, — Тэхен соскальзывает со стульчика и, весело хохоча и виляя бедрами, двигается прямо в эпицентр веселья. Чимину остается только, разинув рот, смотреть вслед, потому что Тэхен редко когда позволяет себе выражаться подобным образом. Он и сам не понимает, как они сдружились; друзья, один из которых матерится, как сапожник, а другой следит за каждым словом, где один не придает значения ни истинным, ни любви, а другой бережет девственность для того самого, единственного. Как небо и земля, как огонь и вода. И все-таки они друзья.       Гибкое тело, что выделяется сквозь полупрозрачную ткань черной рубашки, двигается в такт оглушающей музыке. Бедра, обтянутые черными джинсами, будто вторая кожа, плавно делают повороты, привлекая к себе внимание альф, как пчел на мед. На губах дьявольская ухмылка, глаза прикрыты. И когда руки прижимают его к чужому возбуждению, Тэхен выгибается и роняет голову назад, на плечо того, кто застыл бревном. Жмурится, когда чувствует губы на шее. Накрывает своими руками чужие и трется о чужой пах задницей. Широко открывает глаза и кидает дерзкий взгляд в сторону вип-зоны, где, сжав челюсть, взглядом убийцы смотрит Чонгук. Сквозь расстояние чувствует его злость и в душе ликует. Это ведь хоть какие-то эмоции.       Выскальзывает из кольца чужих рук и направляется прямиком к тому, кто сверлит взглядом. Бесцеремонно сталкивает омегу с его коленей и сам удобно устраивается на них. Нет, алкоголь тут ни при чем. Он знает, на что идет, и хочет этого. Хватит гляделок! Сегодня или никогда!       — Третьего варианта не дано? — хмыкает альфа, приподнимая уголки губ. И Тэхен откровенно пялится на железное колечко, куда хочется просунуть кончик языка.       — Я сказал это вслух?       — Что же мне делать с тобой? — опускает взгляд на выпирающие лезвия ключиц, накрывает ладонями офигенные бедра Тэхена, которые так и напрашиваются на грубость, поднимает взгляд и смотрит неотрывно в черные бездны глаз, будто ищет в них ответ.       — Поцелуй меня… — выдыхает Тэхен и сам льнет к губам, о которых мечтает уже второй год. Тело парализует от тягучего наслаждения, срывая в пучину эйфории. Запускает руку в черные волосы и сжимает их у основания. Присасывается к пухлой нижней губе, обводит ее языком и томно стонет в губы, когда руки альфы вдруг сжимают ягодицы, а язык проникает в раскрытые губы. Тело пробивает мелкая дрожь, когда ладонь Чонгука перемещается на затылок, а потом нежно обхватывает шею. Тэхен сует кончик языка в колечко, как давно и хотел, посасывает язык и ловит ответный стон альфы; крышу сносит обоим. Горячие языки сплетаются в диком танце, руки альфы исследуют каждый сантиметр податливого жаркого тела, понимая, насколько сильно отличается Тэхен от всех, кого когда либо приходилось держать в руках. Тэхен бесстыдно ерзает на возбуждении Чонгука, мурлычет от долгожданных ощущений. Упивается надеждой на счастливый конец этой ночи и, возможно, его жизни. Надеется, пока любимые руки не сжимают в стальном захвате его кисти. Чонгук разрывает поцелуй, и Тэхен обжигается об его взгляд.       — На большее не надейся, сучка. Встань.       — Что? — не верит своим ушам Тэхен, до крови прокусывая губу.       — Проваливай давай! — нотки метала в голосе и приказной тон остужают Тэхена. Взгляд острых глаз ранит, слова иголками протягивают острые кончики к сердцу, где умирает осмеянная радость, сетями холодных снежинок расстилается над недосказанными словами, что тают внутри. Внутри, где что-то болезненно скребет, царапает, оставляя глубокие кровоточащие раны. — Если так невмоготу, мои ребята помогут, — альфа грубо спихивает его с колен и тянет руку к омеге, что все это время сидел рядом с ним. На раны не соль, а порох будто ссыпают и разжигают, хочется выпустить наружу крик боли, крик отчаяния. Кислотное чувство унижения выедает его изнутри. Смотрит в глаза, что упиваются его мучениями, и сжимает ладони в кулаки, больно впиваясь ногтями в нежную кожу.       — И что же ты сделаешь? Ударишь? — слегка наклонив голову на бок, альфа тянет губы в хищной ухмылке, смотрит с вызовом острых глаз, будто пытается разрезать на части, проникнуть во внутренности безграничной пустоты и разрушить остатки былого покоя; такого далекого, что кажется, был ли он вообще?!       — Боюсь, я разобьюсь о твое каменное сердце, — твердо произносит омега, но в голосе чувствуется давняя закоренелая боль. Разрывает зрительный контакт с альфой, чьи глаза сверкают в свете прожектора, и теряется среди танцующих. Нити разорваны, мосты сожжены, чувства закопаны в недрах сердца. Это они пытаются вылезти наружу? Или это просто гниющие бабочки трепещут внутри? Как хорошо, что они не видят своих крыльев, как хорошо…       — Я договорюсь со своей болью, — ладонью до боли сжимает левую сторону груди, там, где альфа, вырвав сердце, поместил гранату с вынутой чекой, разрывая внутренности и сжигая дотла остатки его самоуважения. Он должен уехать. Уехать, оставив все позади, забыть, поставив крест на чувствах, жить, вычеркнув людей, что знал. Похоронить все мысли, особенно о проклятом Чон Чонгуке! Дает себе обещание подчинить сердце и перечеркнуть все. С него хватит.       — Даю десять по десятибалльной шкале за выдержку, — произносит Мин безэмоционально, не сводя глаз от светлой макушки, что мельтешит среди других, — и не надо мне втирать, что ничего к нему не чувствуешь, — глубоко вздыхает на удивленный взгляд друга, — у тебя встает, как только Тэхен появляется в зоне видимости. Не отрицай даже.       — Я и не собирался, — отпихивает омегу, что решил опять оседлать колени.       — И? Это было жестоко, знаешь?       — Знаю.       — Тогда в чем проблема?       — Проблема во мне, в моем окружении. Тут таким мечтателям крылья с позвоночником вместе вырывают. И вообще, — осушает стакан с виски и со звоном ставит на стеклянную поверхность столика, гремя льдинками в ней, — что ты докопался?       — Просто жалко. Ты разбил его только что, — сухо произносит Юнги, потеряв из виду стройную фигурку, которую давно заприметил рядом с Тэхеном.       — Тебе? И жалко? — пораженно смотрит, повернувшись всем корпусом к другу.       — Не мое сердце назвали каменным, Чон. Смотри как бы потом не пожалел, — все таким же голосом заявляет Юнги.       — Ему не место рядом со мной. Я не хочу, чтобы он пострадал из-за меня. Пусть выходит замуж и живет спокойной жизнью.       — А что на счет тебя? Ты что, настолько жалок, что не сможешь защитить одного омегу?       — Юнги!       — Что? Дальше тоже будешь принимать подавители и скрывать свой запах? Для чего это все? Я вообще забыл, чем ты пахнешь.       — Перестань. Ты когда психологом стать успел? — фыркает Чонгук на разболтавшегося альфу.       — Мне тридцать четыре, тебе тридцать. Не хочешь оставить после себя след? Разве ты не думал о семье?       — Ну все. Режим психолога переключился на романтика.       — Не отбивайся от каждого сказанного мною слова, Гук. Ты прекрасно знаешь, о чем я, — демонстративный кашель рядом прерывает начавшего было монолог Юнги, и он смотрит на создание, которое потерял среди серой толпы. — Принцесса потерялась? — усмехается Мин, откинувшись на спинку кожаного дивана.       — Где Тэхен? — требовательно выдает Чимин и складывает руки на груди.       — Мне откуда знать? — пожимает плечами Чонгук.       — То есть не вы тут слюнями обменивались?       — Я не его папочка, чеши отсюда.       — Ну зачем же грубить? — вклинивается Юнги, с неподдельным интересом рассматривая омегу, и встает, приближаясь вплотную. Глаза цвета колы смотрят в ответ непоколебимо, а бровь летит вверх. Мин удивлен дерзостью паренька, который облачен в не менее дерзкий наряд, и ухмыляется в предвкушении от дальнейших действий омеги.       — Пиздец, ты сегодня добрый, — закатывает глаза Чонгук.       — Если ты еще раз обидишь Тэхена, я тебя угандошу, — игнорируя Юнги, делает несколько шагов в сторону Чонгука, выжигая в нем дыру взглядом. Сжимается внутри в маленький клубочек, когда тот встает, но не позволяет себе и шагу назад сделать, выдавая свой страх. Между ними плавно появляется Юнги, отгораживая от Чонгука, что дышит ярким пламенем.       — Какой бесстрашный, — тянет старший альфа и подает знак другу, что сам разберется с ситуацией. — Произошел некий пиздец, огромное недопонимание. Тэхен был тут, но мы не знаем, где он сейчас. Поэтому спрячь свои коготки, принцесса, — откровенно смеется над пунцовым лицом омеги, что соизволил обратить свое внимание на него.       — Если с ним что-то случится, то я по вашу душу приду. И хуй меня кто остановит, — озлобленно говорит Чимин и дергает плечами, которые сводит от нервов. От альф за километр несет опасностью, что граничит с безумием.       — Этот острый язычок, считаю, следует наказать. Как думаешь, Чонгук?       — Иди задницу почеши! И за принцессу ты еще получишь, — кидает Чимин угрозу, зыркнув глазами и юркнув в толпу на танцполе, вертя головой в разные стороны и разыскивая друга.       — Нет, ты видел? Дерзкая сучка, — ошалело смотрит Юнги вслед пареньку. Подзывает одного из своих ребят для сбора информации на некоего, как выяснится потом, Пак Чимина. Омегу, который неразлучен с Тэхеном. Омегу, который каким-то образом, поселился в его мыслях уже давно. Омегу, необычная красота которого манила альфу к себе. Омегу, разговор с которым окончательно увлек идеей познакомиться поближе.       Чонгук взглядом обводит все углы клуба, но голубую макушку так и не находит. Вульгарный омега, который стонет под ним в одной из vip-комнат клуба, не доставляет ему никакого наслаждения; перед глазами все еще находится красивое лицо без единого изъяна, перекошенное от его ядовитых слов. Он знает, что сильно его задел, но и поделать с этим ничего не может. Едет домой и будто не видит дорогу, образ омеги, где в черных глазах с громким треском что-то ломалось, не покидает его ни на секунду. Все еще видит боль, которая, возможно, сейчас выходит в виде соленой влаги. Сидит в машине и смотрит на черноту в соседском окне, впервые за столь долгое время. Наконец-то Тэхен от него отвяжется, чем себе же лучше сделает. А Чонгук? А Чонгук, возможно, не доживет и до сорока, находясь в дерьме преступного мира, и тянуть за собой Тэхена он не собирается. Только не это безобидное создание, которому он сам, в попытках сберечь, причинил столько боли.       В своей квартире, на своей постели сминает одеяло, комкает простынь в непонятной тревоге; в сотый раз подходит к окну и смотрит долго, будто от одного его взгляда в окне напротив зажжется свет. Не может успокоить сердце, что отбивает сумасшедший ритм. Чонгук понимает, все изменилось. Он это чувствует на подсознательном уровне.       А окно напротив не загорелось привычным оранжевым светом ни этой ночью, ни через неделю, ни через два месяца. Пошел третий месяц как Тэхен будто сквозь землю провалился. Его нигде нет: на учебе ничего не известно, в маленьком магазинчике, где он работал после занятий, тоже тишина. Чонгук всех людей на уши поставил, разыскивал его на каждой улочке, отследил все рейсы, все ближайшие регионы. Парень просто исчез. Альфа практически не ел, разыскивая человека, которого сам же отпугнул.

***

      Сумасшедшие нотки в глазах Чонгука пугали Юнги, а от бессилия хотелось выть в голос. Он и так выдохся метаться из одного конца города в другой, контролируя продажу, доставку и распределение оружия и порошка. Заебался разруливать конфликтные ситуации с конкурентами и следить, чтобы тела были вывезены за пределы города. Единственное, что приносило ему облегчение и капельку счастья, — перепалки с Чимином. Такого нетипично-упертого омегу он еще никогда не встречал, это сбивало с толку и одновременно притягивало очаровательной красотой, которая никак не вязалась с отборным матом, которым он его покрывал каждый раз, как только встречал. На предложение познакомиться поближе, при первой встрече после ночи в клубе, Чимин просто послал его на три буквы, и пока альфа отходил от шока, скрылся из виду. Любой другой давно бы находился под толстым слоем земли за такие слова, но Чимин! Было в нем что-то загадочное: его хотелось разгадать, узнать.       Юнги терпеливо ждёт омегу возле университета и докуривает сигарету.       — Не хватает только сигнальных ракет, чтоб заявить о своей персоне, снизошедшей до простых смертных, — сразу колет Чимин, разглядывая альфу, вальяжно облокотившегося на дорогое авто, что поблёскивает в лучах солнца. Что нужно такому криминальному авторитету от него, раз он сам приехал сюда и ждет? Тот факт, что Тэхен в последний раз был рядом с Юнги и Чонгуком, перед тем как пропасть, не дает ему покоя.       — Ты знаешь его? — тут же шепчет однокурсник, наклонившись к Паку и разглядывает альфу, который излучает грубую мужскую силу.       — Надо поговорить, — вот так просто, без лишних слов и в приказном тоне, в стиле Мин Юнги. И омега лишь закатывает глаза.       — Встань в очередь.       — Сядь в машину, Чимин! — от ледяного голоса мороз по коже ползёт, но и омега не пальцем деланный.       — Слушай, ты, ебучий мудачело, катись отсюда, пока я меж глаз тебе не засадил.       — Смотри, как бы я тебе меж ног не засадил, — тут же осаживает альфа и смотрит, как выбритая бровь Чимина летит все выше, с явным желанием вспорхнуть и улететь.       — Где-то я это слышал, кажется так начинался один порнофильм, — прыскает омега и осекается от тяжелого взгляда Юнги. — Все, молчу.       — Надо поговорить, я сказал, — говорит Юнги и открывает переднюю дверцу автомобиля, терпеливо ожидая его, — Не заставляй меня применять силу, Пак, — твёрдой походкой идёт к нему и схватив за локоть буквально тащит к машине. — Садись, давай, — толкает строптивого парня на сидение и громко хлопает дверью, пресекая жалкие попытки бегства.       — Что ж, помянем твою задницу! — выкрикивает однокурсник и громко смеётся, увидев средний палец через опущенное окно авто, перед тем, как машина рванулась с места.       Услышал ли Юнги в тот день от Чимина что-нибудь дельное о пропаже Тэхена? Нет! Услышал ли он хоть одну фразу без оскорблений? Ни разу! Смазливое кукольное личико омеги вкупе с высокопарными ругательствами разбавляли давящую атмосферу в жизни Юнги. И каждый раз он с нетерпением ждал встречи с ним, поражаясь своей глупости; он и не помнит, когда в последний раз делал что-то, чтобы добиться внимания к своей персоне. На Чимина не действовали ни обаяние, ни деньги, ни тачки, ни красивые слова; он отмахивался с презрительной усмешкой от всего, что говорил или предлагал Юнги, чем только подогревал интерес. Таких встреч было много и заканчивались они одинаково: то есть, совсем не так, как рассчитывал альфа. И этот день не был исключением. Ожидая пока Чимин подойдёт обслуживать столик, за которым расположился он, Юнги нервно дёргает ногой и ухмыляется с недовольного лица омеги.        — Я плюнул туда, приятного аппетита, — приторно вежливо говорит Чимин, ставя широкую чашку с эспрессо на столик Юнги.        — Я и не сомневаюсь, — с прищуром смотрит на делано вежливое лицо омеги, а затем обводит взглядом белую рубашку и классические брюки, что сидят как влитые. — Очень мило. И давно ты тут работаешь?       — Как будто ты не знаешь. И хватит пялиться, — шипит Чимин, прикрывая подносом место, которое не должны так откровенно разглядывать, — тебя так и тянет на мой член. Блять, если я ещё раз увижу тебя перед собой, то я сам тебя выебу, невзирая на то, что ты альфа.       — Буду с нетерпением ждать, дерзкая сучка, — скользнув ножками стула по кафелю, Юнги встаёт, и покидает кафе, оставив изумлённого Чимина хлопать глазами.       — Идиот, я ведь и правда плюнул туда, — забирает пустую чашку, и с глубоким вздохом плетётся вглубь помещения. Ему и так нелегко, и до тошноты приставучий альфа с откровенными подкатами сейчас ни к чему. Пропажа Тэхена все больше и больше ломает стержень внутри него, сгибает пополам надежду, что теплится на краешке сознания. Он знает, что виноват в пропаже друга; не затащи он его в тот клуб, с ним бы ничего не случилось. Тэхен сидел бы за привычным столиком у окна и ждал окончания смены Чимина, чтобы потом прикупить пару бутылок соджу и напиться, болтая обо всем на свете. Иногда Тэхен рисовал его, и одна из таких картин с рожками висела у него на стене, сияя яркой красной краской. В этом был весь Тэхен: любил яркие цвета, светлые тона, романтичную музыку, безупречный внешний вид и имел манеру говорить так, чтобы любого альфу свести с ума. Но, как оказалось, не любого, раз Чонгук стойко игнорировал эти чары так долго. А омега упёртый, никак не хочет отступать. Сколько раз Чимин ругал его за отсутствие гордости и извилин в мозгу, за что получал пинки под зад. Он скучает и очень переживает за друга, ведь кроме Чимина у него никого нет. Тэхену некуда идти.       Чимин снимает бейджик и кидает его в выдвижной ящик; смена закончилась, как и его силы. Шурша бумажным пакетом и позвякивая связкой ключей, Чимин выходит из кафе и останавливается. Около кафе припарковано знакомое Ауди, из которого выходит Юнги, его терпкий запах тут же щекочет нос омеги, пробирая до дрожи уставшее тело.       — Ты до сих пор тут?       — Да, — сухо тянет альфа.       — Зачем? — Чимин пожимает плечами, наконец то задавая вопрос, что вертится на языке с момента знакомства с Юнги. Потому что на самом деле не может понять, зачем тому все это? Зачем терпеть грубости Чимина, запас которых уже подошел к концу? Зачем приходить и ждать у института, у места работы? Где тут логика? Хотел бы его в постель, ему труда не составило бы это провернуть; деньги и сила все решает. А у Мин Юнги в достатке и то и другое.       — Отвезу домой.       — Зачем?       — Что зачем, Чимин? — смеется насыщенным тембром, на который у Чимина вообще-то фетиш.       — Зачем ты это делаешь?       — Ты мне нравишься, — вот так сразу, без единой эмоции на лице, как будто такие вещи — обыденность в каждодневной рутине. Как будто Чимин настолько глупый, что поверит в такую чепуху.       — Послушай, мне правда не до твоих шуток, Юнги. Не приходи больше ни в кафе, ни домой, ни в универ. Оставь меня в покое, — устало вздыхает Чимин, минуя альфу и шагая в сторону остановки.       — Кто сказал, что я шучу. Садись, я сказал, что отвезу.       Юнги открывает дверь ауди, а Чимин повторно вздыхает и неспешно занимает переднее сидение автомобиля, потому что, во-первых так он быстрее доедет до дома, во-вторых так намного удобнее. Салон пропитан ненавязчивым запахом альфы, что с каждой новой встречей начинает больше и больше успокаивать. Что не есть хорошо. Чимин не хочет быть использованным, ведь Юнги не внушает ему доверия, в первую очередь тем, что является другом человека, из-за которого он неоднократно успокаивал Тэхена. Сопротивляться альфе бесполезно, да и Чимин устал настолько, что даже просто поднять веки ему кажется непосильной задачей, не то что противиться.       Вот и еще один день подходит к концу, а от Тэхена нет никаких вестей. Чимин голову ломает над тем, куда он мог пойти; в приют он точно не вернулся, полиция это проверила уже; родственников у него нет, чтоб идти к ним; друзей и подавно нет, только Чимин, который лишился друга, брата, отца в одном лице.       — Он найдется. Все будет хорошо, — низким голосом говорит Юнги, будто прочитав мысли, сжимает руку омеги и так же быстро отпускает, игнорируя ответный взгляд Чимина. Юнги красивый: точеный профиль, волевой подбородок, белоснежная кожа и эти глаза, что разворачивают эмоциональный вихрь внутри Чимина.       Машина плавно поворачивает с главной улицы и, петляя меж старых многоэтажек, останавливается около одной из них. Юнги, наконец, ловит взгляд Чимина, который не в силах отвернуться от глаз, где в глубине черной радужки клубится дымка плохо скрываемого восхищения. Омега пытается понять — игра это или подлинный интерес. Так сильно хочет разобраться в этом, убедиться в своих догадках, что неконтролируемо рукой тянется к щеке альфы, поглаживает указательным пальцем скулу, а потом резко отшатывается, удивляясь своим же действиям.       — Чимин, я и так еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя, ты что творишь? — шумно выдыхает Юнги, потянувшись к омеге. Тот выскальзывает из машины, и не успевает альфа опомниться, как захлопывается дверь подъезда.        — Ну уж нет, котенок. Раз взялся за дело, надо доводить до конца. — Юнги хлопает дверцей машины и решительно двигается вслед Чимину. Резко открыв дверь подъезда, бежит по лестнице вверх, останавливаясь перед его дверью. — Чимин, открой эту ебучую дверь.       — Ага, побежал и открыл, — слышится шорох.       — Какие мы храбрые, когда вне зоны досягаемости.       — Уйди, а то я тебе сердце вырву, — шипит Чимин.       — Ты уже, — тихо говорит альфа, жестом останавливая своего охранника, который сторожит Чимина каждую ночь, хоть тот этого и не замечает, — если ты не откроешь, то я эту дверь снесу, и ты это знаешь. Открой! — теряет самообладание, сжимая ладони в кулаки. Он слишком долго ждал хотя бы речи без оскорблений, а тут Чимин в открытую касается его, разжигая и без того яркое пламя желания.       — Зачем? Мой дом — моя крепость, кого захочу, того и впущу.       — Поговорить надо.       — Вас там двое, вот и поговорите друг с другом.       — Что? — Юнги запрокидывает голову в беззвучном смехе. Этот омега, как дикая химера, и он непременно приручит ее, сделает покладистой и ласковой. — Отойди от двери, я сейчас к хуям снесу этот замок, — для пущей убедительности альфа достает пистолет, снимает его с предохранителя, щелкает магазином и хмыкает, как только слышит протест, а затем и скрип двери. — Я твою крепость беру штурмом! — заходит, хлопнув дверью, и впервые видит страх в глазах омеги, которые неотрывно смотрят на пистолет в его руках. — Не бойся, я просто хочу поговорить.       Чимин смотрит на альфу и понимает, что захватчику и не пришлось ничего штурмом брать, он сам, своими же руками впустил его в свою крепость. Остается гадать, только ли крепость Юнги успел штурмовать, или кое-что еще, что сейчас отбивает бешеный ритм под ребрами. Всеми силами игнорирует взгляд на себе, разглядывая белоснежную рубашку альфы, руки, что возвращают оружие за пояс, пуговицы, что поблескивают под тусклым светом. Да что угодно, лишь бы не глаза Юнги.       — Зачем ты это делаешь?       — Делаю что? — Чимин так и не поднимает взгляд.       — Скрываешь то, что я тебе нравлюсь?       — Не обольщайся, я просто был уставший и не понимал что делаю. Это просто недоразумение и только.       — Блять, вот сука, я же знаю что нравлюсь, — вжимает омегу в стену, не давая даже шевельнуться стальным захватом рук на предплечьях, где непременно останется отпечаток каждого пальца. — Не играй со мной, Чимин. Мне не двадцать лет, поэтому давай здесь и сейчас все выясним и поставим точку. Ты мне действительно нравишься, грубиян! И как ты догадался, на тебя у меня свои планы, и дальнейшее их развитие зависит только от тебя. Скажи, я тебе нравлюсь? — смотрит выжидательно. — Скажи мне, что ты чувствуешь?       — Я ненавижу себя, и тебя я тоже ненавижу. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, и в тоже время я хочу, чтобы меня обняли и успокоили. Хочу избавиться от этой тревоги, но не могу, пока Тэхен не найдется. Хочу больше не видеть тебя и при этом жду встречи, как идиот. Я просто ненавижу это чувство, когда не понимаешь, что именно ты ощущаешь. Уйди, не делай мне еще хуже, чем сейчас.       Это ли истинное желание Чимина? Единственное, что он хочет, это чтобы Тэхен нашелся. А еще… чтобы обняли крепко и не отпускали никогда, сказали, что все будет хорошо и прижимали к себе сильно. Желательно руки, которые только что выпустили его из стальной хватки и закрыли дверь с той стороны. Ну вот, он ушел, как и хотел омега. Но почему глаза наполняются влагой, почему слезы стекают по щекам, почему так больно щемит в груди, почему эта звенящая тишина так сильно давит? Юнги ушел, возможно, навсегда. И возможно, Чимин пожалеет об этом не раз.       Юнги приложил нечеловеческие усилия, чтобы покинуть квартиру омеги. Он видит, что интересен Чимину, чувствует по усиливающемуся запаху, по тому, как постепенно он начинает спокойнее с ним разговаривать, не бранясь через каждое слово. День за днем Юнги на автомате решает вопросы с товаром и старается не думать о Чимине; блядском Чимине, что появился в его жизни и перевернул все с ног на голову, не подозревая о том, какой властью обладает над его сердцем и разумом. Наблюдает издалека и бесится от слабости к нему. Смотрит, потому что по-другому поступить он не может. Омега четко обозначил границы, вытолкнув его за их пределы. Мин уверен, что как только Тэхен найдется, Чимин немного успокоится. А пока Юнги просто не способен справиться с этой диковинкой.       Он с головой погружается в ту часть своей жизни, с которой справляется блестяще и которая ждет его вмешательства: с доставкой оружия, что давно нужно было развести по заказным точкам, с порошком, что залежался на базе. Дела приостановились после пропажи Тэхена, и нужно было их разгрести своими усилиями, потому что затуманенный разум Чонгука остановился на одном имени. Мин будто и не узнает своего друга, что временами выпадает из реальности и несет всякую чушь.

***

      — Блять, опять он, — Чонгук швыряет телефон на диван, — сколько раз ему еще сказать, что меня его шлюхи не интересуют.       — Говорят, там новая шлюшка, как там его… Ви. Точно, новая игрушка в притоне разврата, — затягивается сигаретой Мин, попутно что-то печатая в телефоне.       — Мне плевать, кто там у него появился. Пока я не найду Тэхена, я не могу ни о чем другом думать.       — Я не могу тебя понять; ты так отчаянно избавлялся от него в течении двух лет, но стоило ему исчезнуть, как ты ищешь его, как полоумный.       — Я бы не искал его, если бы знал, что он в порядке. Если бы только знал, что он в этом городе, ходит в свой университет и работает. Блять, я скоро с ума сойду! — отчаянно сжимает виски и удрученно продолжает, — мне не спокойно, Юнги. Что-то с ним случилось, он бы не исчез вот так. Я же ведь…       — Дурак! Я ведь говорил, говорил тебе, — старший альфа нервно расхаживает по комнате и останавливается около окна, — ты приезжал сюда не потому что эти стены успокаивали тебя, а потому, что тут был Тэхен! Блять, если любил, зачем отталкивал?       — Я хотел сберечь его! — кричит Чон, швыряя стакан об пол.       — Ну и как? Получилось? Твой Тэхен неизвестно где, — переступая через осколки, Мин медленно приближается к другу, который сам на себя не похож.       — Может, Чимину известно? Точно. Поезжай к нему, Юнги! Узнай, — с безумным взглядом трясет альфу за плечи, — пожалуйста, поезжай к нему. Может, он знает! Он точно что-то знает!       — Успокойся. Я поеду к нему, если ты обещаешь поспать, хотя бы час. Выпей снотворное и ложись. Отдохни хоть немного, Чонгук.       Юнги кидает последний взгляд на друга и, громко ругнувшись, выходит из квартиры. Выруливает на знакомую улицу и понимает, что вряд ли Чимин что-то знает про Тэхена. Юнги противоречит сам себе; ведь он сказал, что больше Чимин его не увидит, но вот он снова стоит у знакомой выцветшей двери в стареньком подъезде и докуривает сигарету. Не решается постучать и просто пялится на железную дверь, разворачивается, собираясь вернуться домой, но слышит скрип открывающейся двери, что режет слух, а затем и голос, что медом льется в уши.       — Чего застыл? Проходи, раз пришел.       Юнги удивленно поднимает глаза и смотрит на Чимина, что не удосужился надеть шорты поприличнее. Плавно скользит взглядом по не особенно длинным, но очень стройным ножкам. Улавливает игривый блеск в глазах. Чертов искуситель, с какого перепугу он его зовет внутрь, если за частые визиты в последние три месяца он посылал его не в самые приятные места. Юнги дважды просить не надо, окинув омегу мимолетным взглядом, переступает порог квартиры дерзкой сучки, как он любит его называть, чем выводит Чимина из себя. Типичная старая однушка с такой же старой мебелью встречает персиковым приятным запахом.       — Чай, кофе?       — Спасибо, я, наверное, откажусь, — Юнги не может понять, к чему эта вежливость. Смотрит на то, как колеблется омега и все-таки ставит чайник на плиту, берет две кружки и ставит на поднос, рядом с сахарницей и кучей конфет, что пестрят разноцветными обертками. Сердце щемит от этой сцены, и Юнги готов отдать все, что у него есть, лишь бы созерцать такое каждый день. Мотает головой, выбрасывая сентиментальность из головы.       Их встречи проходили как марафон по подкатам со стороны Юнги и конвейером трехэтажного мата со стороны Чимина. Но не сегодня, сегодня у них непривычная тишина.       Чимин смотрит на то, как альфа ковыряет указательным пальцем заусенец на большом, и переводит взгляд на ногу, что нервно дергается с того самого момента, как он сел за стол. Неужели с Тэхеном что-то случилось?! Холодок поднимается по позвоночнику, рука дергается, и поднос с оглушительным звоном падает на пол, разбрызгивая горячую жидкость во все стороны; Чимин шипит из-за капель обжигающего чая.       — Чимин?! — его, как пушинку, хватают на руки и переносят в душевую кабину, усаживают, включают холодную воду, направляют на пострадавшее место, и жжение с ног сходит на нет. — Больно? — садится на корточки перед ним, пытаясь рассмотреть лицо, потому что плечи омеги дрожат.       — Тэ… — бормочет он еле слышно, — неужели он… неужели с ним…       — Его еще не нашли. И от полиции нет вестей.       — Тогда чего ты нервничаешь? — тут же злится Чимин, вытирая щеки.       — Когда это я нервничал?       — Ты всегда ковыряешь заусенцы, когда нервничаешь, — и в доказательство поднимает руку Юнги, указывая на в кровь разодранные пальцы. Чимин понимает, что сболтнул лишнего по выражению глаз альфы, смотрящего заинтересовано. — Ответишь мне честно на один вопрос? — неожиданно для самого себя выдает омега.       — Для тебя все что угодно, — ухмыляется на ожидаемо кислую реакцию Чимина и дернувшуюся бровь с выбритой полоской посередине и добавляет более серьезным тоном, заметив нерешительность в омежьих глазах, — спрашивай.       — Тэхен у него, да?       — Что? — пораженно дергается Юнги, толкая язык в щеку, — у кого?       — Ты знаешь. Он решил его наказать?       — Охуеть, Чимин, будь он у Чонгука, вряд ли я стал бы околачиваться возле тебя. Я здесь чтобы узнать, вдруг от него есть какие-нибудь новости. Ведь он твой друг, в конце-то концов, — выходит из себя Юнги и встает, складывая руки на груди.       — Тогда вали на хуй! Тэхен мне не писал и не звонил, тебе тут ловить нечего, — выключает воду и, скользя по гладкой поверхности кафеля, демонстративно выходит из ванной, игнорируя попытки альфы помочь.       — А чего ты ждал? Какой вопрос, такой и ответ. Чонгук там с ума сходит, везде ищет его.       — Даже произносить его имя не смей, — рычит он. — Ублюдок, столько времени мучал Тэхена, а когда тот пропал, решил вспомнить о нем. Жизнь человека — не игрушка, чтобы с ней обращались подобным образом.       — Кто бы говорил! Это ты ведешь тут непонятно какие игры. Устроил чайную церемонию, блять. Ты для этого так вырядился? Чтобы узнать, где Тэхен? — взглядом обводит фигурку Чимина, приподнимая уголок губ в нервной ухмылке. — То гонишь меня, то приглашаешь в дом.       — Что? — пищит омега, дернувшись к альфе, — знаешь что, не утруждай себя и не крутись возле меня. Не стоит идти на такие жертвы. Уходи, — сверкает злобным взглядом.       — Хуй с тобой, — заводится Мин и спешит к двери. Открывает ее и тут же захлопывает обратно, не сдвинувшись с места. Слышит тихий всхлип и, беззвучно ругнувшись, возвращается к омеге, чьи наполненные слезами глаза округлились, обнаружив, что никуда альфа не ушел. — Иди ко мне, — Чимин пару секунд вырывается из кольца рук, а затем сдается, уткнувшись в крепкую грудь и позволяя Юнги укачивать себя, как маленького ребенка. Слова оказались больше не нужны, понять друг друга без единого звука у них получилось намного лучше, чем во время разговоров, если таковыми можно было бы считать их вечные перепалки.       — Найди его… — всхлипнул Чимин, поднимая влажные глаза на альфу, — он единственный, кто у меня остался.       — Еще есть я, — Юнги неожиданно накрывает губы Чимина и дает себе обещание, что ошибку друга он не повторит; он заберет этого омегу себе, защитит и больше никуда не отпустит. — Не буду затягивать, красиво говорить я не умею, ты и сам это знаешь. Я забираю тебя, и возражения не принимаются.       Чимин, одурманенный коротким поцелуем, на минуту зависает, но оспаривать это решение ему не хочется. Может Юнги и есть тот самый, может, стоит рискнуть и попробовать длительные отношения? Альфа нравится ему, нравится чувствовать силу, что он излучает, нравится, как он смотрит, как подкатывает, как от него пахнет. Нравится до зуда в заднице, хоть и скрывает это строптивым поведением и колкими фразами. И поставленный перед фактом переезда, только качает головой.       — Собери вещи первой необходимости, с остальным потом разберемся, — поверить не может в то, что омега согласился, с ума сходит от тихого счастья, что теплыми волнами плывет по венам. Наслаждается непривычно тихим Чимином, что закидывает в рюкзак учебники и средства личной гигиены. В порыве нежных чувств вновь целует, сминая пухлые губы. Персик просачивается в него, смешиваясь с яблоком альфы, окончательно кружа голову. — Ты такой милый, когда не ругаешься…       — Я сейчас тебе хребет слом… — договорить Чимину не дает долгий и жадный поцелуй. Альфа, что сдерживал порывы до этого, слетает с катушек, и оторваться от сладких губ ему удается далеко не с первой попытки.       — Поехали, не то я тебя трахну прямо сейчас, — жаркое дыхание альфы заводит, а член в шортах болезненно дергается. Чимин забрасывает на левое плечо рюкзак и выходит, глупо улыбается, смотря на сцепленные руки. Никто раньше не держал его за руку; точнее, он никому не разрешал этого делать, как не разрешал и целовать в губы. А Юнги только недавно почти что трахал его языком; от этого не воротило, а наоборот, хотелось отдаться, ответить еще более страстно. Удобно устраивается на переднем сидении черного Ауди и мчится в новую жизнь.       Пропуская Чимина в квартиру, Юнги улыбается, осознавая тот факт, что он без раздумий привел его к себе; в дом, где бывали лишь Чонгук и Джин.       — Что?       — Ничего. Просто, ты — первый омега, которого я привел сюда.       — Пиздишь. И многим ты такое говорил? — хохочет Чимин и замолкает, вернувшись взглядом к серьезному лицу.       — Только тебе.       — В самом деле?       — Я, конечно, не романтик, скажу прямо, Чимин. Ты мне понравился с самой первой нашей встречи. Признаться, никто и никогда не дерзил и не покрывал меня матом так, как ты. Да я и не позволял никому, — со звоном кидает связку ключей на деревянную поверхность тумбы, и Чимин подпрыгивает от неожиданности. Вешает кожаную куртку на крючок, и омега залипает на оголенных сильных руках, на которых вены вздулись и, четче выделяясь, спускались к кистям подобно мелким ручейкам. — Но я всю жизнь готов слушать твой отборный мат, если согласишься быть моим, — хриплым голосом тянет, оглаживая большим пальцем пухлые и совсем немножко покрасневшие щечки Чимина. Вторая рука же спускается по спине ниже талии и собственнически сжимает упругую половинку.       — А говорил, что не романтик, — Чимин закрывает глаза и немного приоткрывает подкрашенные сочные губы, когда палец надавливает на них.       — Все когда-либо происходит впервые. Вся суть в том, что с тобой я многое почувствовал в первый раз, — рука Юнги теребит край шорт, а потом беспрепятственно проникает за кромку резинки.       — Да ты в ударе нежных чувств, Юнги… — дыхание сбивается, когда рука альфы, скользнувшая в шорты, нащупывает стразу пробки. Чимин широко распахивает глаза и встречается с заинтересованным взглядом Юнги, который обнаружил, что под блядскими шортами омеги трусы отсутствуют.       — Балуешься? — Чимин тихонько ойкает, когда латексную игрушку с красной стразой вытаскивают. — Скажи, о ком ты думал, когда вставлял это в себя?       — Разве это не очевидно? — вскидывает бровь и вдруг, осмелев, запускает руку в штаны альфы и сквозь тонкую ткань боксеров хватает возбужденную плоть Юнги, вырывая у него низкий стон.       — Я хочу услышать это, дерзкая сучка.       — Еще раз назовешь меня так, и ты без члена останешься, Мин Юнги! — хватка усиливается, и Юнги дергается, когда приток крови вынужденно останавливает кольцо чиминовых пальчиков на основании члена.       — Не сомневаюсь, — стягивает с себя белую футболку и прижимает изумленного Чимина к стенке, что успел пробежаться руками по оголенному торсу. Фиксирует руки омеги над головой, а свободной рукой, плавно очерчивая каждый позвонок, спускается к ягодицам и скользит в свободные шорты, что не оставляют простора для воображения. — Я хочу услышать, Чимина…       — Блять, Юнги. Я играл с игрушкой и думал о тебе. Ты доволен?!       — Более чем, — проникновение одного пальца происходит безболезненно, но когда Чимин чувствует второй палец, который давит на стенки, не сдерживает стон, выгибается кошечкой и сам насаживается на пальцы, желая увеличить темп. Юнги намеки хорошо понимает и с каждым разом сильнее надавливает на простату, чувствуя вибрацию прижатого тела.       — Юнги. Засунь уже в меня член, я не могу больше.       — Это лучшее, что я слышал за всю свою жизнь, — вытаскивает пальцы и, придерживая за ягодицы, приподнимает омегу, чьи ноги обвились вокруг него, окольцовывая бедра, несет его в спальню. Припадает к пунцовым манящим губам, терзает, кусает, посасывает язычок, скользит по небу, обводит ровные зубы языком. Сжимает ягодицы с силой и, наконец, дойдя до большой кровати, опускает на пол, чтобы сорвать одежду с Чимина, если таковой ее можно считать. Завороженно смотрит на голое тело и теряет рассудок, когда Чимин очерчивает головку его члена своей, смешивая смазку. Омега плавно опускается перед альфой на колени, и у того искры из глаз сыпятся, чувствуя горячие влажные губы на головке члена. Один вид Чимина на коленях перед ним, неопытно вбирающего член в свой горячий рот, сводит с ума, лишает рассудка. — Не так быстро, Чимина!       — Я … — шепчет омега, наконец, откашлявшись и вытирая подступившие слезы.       — Не заставляй себя, если не хочется.       — Я хочу, п-просто, первый раз это делаю, — мнется Чимин, запинаясь и краснея еще больше, и поднимается на ноги.       — Ты просто очаровательный, знаешь? — восхищенный взгляд альфы успокаивает Чимина, и он тянется к губам, которые альфа с охотой терзает, — у нас вся жизнь впереди, научишься.       Укладывает Чимина на абсолютно черное покрывало и ловит кайф от контраста темной ткани и белоснежного тела омеги; нависает сверху и водит языком по ушной раковине, оставляет горящую дорожку поцелуев на шее, любуется на цветущие яркие бутоны — доказательство того, что омега теперь полностью принадлежит ему. Ласкает соски языком, покусывает, лихорадочно исследуя и очерчивая каждый изгиб любимого тела большими ладонями. Чимин охает, когда Юнги прикусывает внутреннюю сторону бедра, затем переходит к лодыжке и опять же покусывает; кто бы мог подумать, что там такая чувствительная зона.       — Юнги, — хрипит омега, откидываясь назад и сжимая волосы альфы.       — Да, малыш…       — Пожалуйста, — вновь поднимает голову и сквозь пелену похоти смотрит, как альфа языком проходит по запястью и царапает кожу зубами, — бляяять, что ты делаешь, — такого с ним еще никто не вытворял. От этих прикосновений хочется кричать в голос, наслаждение волнами накрывает, и он в очередной раз закатывает глаза, не в силах больше смотреть, как альфа орудует языком. Слышит шуршание пакетика и характерный звук открывающегося тюбика. Презерватив раскатывается по члену с тихим звуком, альфа выдыхает несдержанно, проходясь ладонью в смазке по своему члену.       — Расслабься, Чим, — удобнее устраивается между ног и массируя, проникает двумя пальцами внутрь, добавляет третий, подготавливая и расслабляя тугие стенки, доходит до заветной точки и сгибает пальцы, заставляя омегу выстанывать его имя. Вытаскивает влажные пальцы, пристраивает набухшую головку и медленно входит, давая привыкнуть к размеру. — Красивый. Послушный. Мой.       — Юнги-я.       Альфа начинает медленно двигаться, набирая темп и заставляя Чимина метаться по кровати, сжимать в кулачках покрывало, кусать плечи, царапаться и выкрикивать его имя с призывно распахнутых губ. Фиксирует руками талию и вдалбливается в тело, которое он настолько сильно желал. Юнги переворачивает его и приподнимает за живот, Чимин выпячивает задницу, открывая вид на пульсирующую покрасневшую дырочку. Альфа кусает одну половинку, пока другую сжимает ладонью до красных отметин. Проводит языком меж ягодиц, сбивая к черту дыхание Чимина, заполняет собой и мучает уже под другим углом, вместе поднимаясь на вершину экстаза. Удовольствие горячими волнами тянется вниз, а потом взрывается мощнейшим динамитом, растекаясь по телу ошеломительным оргазмом.       — Юнги! — выкрикивает омега, дрожа всем телом. Оба дышат рвано, пот градом стекает по разгоряченным телам, впитываясь в покрывало. Юнги выкидывает использованный презерватив, и с омегой на руках направляется в ванную, где все повторяется по второму кругу. Чимину теперь никуда от него не деться, да и не захочет он. Юнги сделает так, чтобы не захотел; это только на первый взгляд этот омега как ледяная глыба, а внутри же нежнейшая мякоть с персиковым ароматом, что так жаждет ласки и тепла. И альфа ему это обеспечит.       — У меня, блять, огромный укус на заднице. Ты меня чуть не съел.       — Я лишь пометил то, что принадлежит мне, — довольно лыбится Юнги на возмущения омеги, что, спустив штаны, разглядывает следы от зубов альфы.       — Я не вещь какая-то.       — Конечно, ты не вещь, ты — мой омега, — серьезно говорит мужчина, на что Чимин оборачивается, прекращая созерцание метки.       — Прекрати.       — Почему? — подается вперед, облокачиваясь на свои колени и сканируя взглядом омегу, пытаясь понять, что не так.       — Я могу привыкнуть, — тихонько бормочет, потупив взор.       — Все еще не вижу причины, чтобы я не говорил так.       — Я привыкну, а потом… — замолкает и опять отводит взгляд, когда Юнги, приблизившись, поднимает его за подбородок.       — А потом мы поженимся, и ты родишь мне крепкого альфу, — омега, наконец, поднимает взгляд и не может произнести ни слова, в голове пусто, и Чимин делает единственное, на что он сейчас способен — крепко обнимает, уткнувшись щекой в тонкую ткань рубашки. — Так ты согласен выйти за меня?       — А ты не торопишься?       — Нисколько. Время — бесценный дар, я хочу наслаждаться каждым мгновением рядом с тобой, — покрывает шею невесомыми поцелуями, игнорируя вибрацию телефона в кармане брюк.       — Говоришь, как в сопливой дораме.       — Сам в шоке, — ухмыляется, когда Чимин вздрагивает от легкого укуса в шею. — Надо ответить, вдруг что-то срочное. Но мы к этому вернемся, — оставляет последний поцелуй на покрасневшей шее и, подмигивая, выходит из спальни.       От этих слов и прикосновений, от присутствия альфы и сильных рук на своем теле, Чимин готов розовой лужицей растечься прямо на месте. Его одновременно пугают и радуют эти перемены. Он ведет себя именно так, как вели себя безрассудные омеги, над которыми он всегда смеялся. Юнги успел оттрахать его три раза, а он кроме ванной и спальни в этой квартире ничего не видел — не это ли вверх безрассудства? Но какая разница, если он так счастлив! Чимину так хочется увидеть Тэхена, поделиться с ним радостью, обнять его и выпить по бутылке фруктового соджу. Омега скучает и надеется, что с его другом все хорошо.       — Чимин, я выйду ненадолго. Отвезу Чонгука и сразу домой, не скучай, — целует омегу и уже собирается выйти, как Чимин останавливает его, — это не по поводу Тэ. Просто Чонгук повелся на провокацию и поехал в тот клуб (какой клуб? Какая провокация?). Я домой отвезу его и все, — поясняет Юнги, понимая, о чем думает омега. — Весь дом в твоем распоряжении, как и мое сердце, — и выходит, прежде чем Чимин успеет отреагировать на сказанное.       — И этот человек утверждал, что не романтик, — смеется он, приступая к осмотру своего нового жилища.

***

      — Чон, ты стал нелюдим в последнее время, совсем забросил нас, — болотного цвета глаза смотрят пренебрежительно, и Чонгук едва улавливает в них нотки азарта (азарт-то откуда?).       — А ты стал настырнее. Я же сказал, что твоя шлюха меня не интересует.       — Ооо, но это необычная шлюха, тебе понравится, обещаю, — кабинет Ким Тана наполняется громким смехом победителя, и он встает, минуя кресло, в котором сидит Чонгук и у самой двери добавляет ядовито, — это подарок от Доуна.       Чонгук напрягается, он очень хорошо помнит предсмертные слова друга и сейчас, когда их напомнили, осознает, что неминуемая беда надвигается. Проверяет наличие пистолета под пиджаком и ждет. Когда же дверь бесшумно открывается, звон железа заставляет Чонгука поднять глаза, и то, что он видит, моментально заставляет его подскочить.       В одном блестящем белье стоит Тэхен. На шее кожаный поводок, цепь от которого тянется к пухлым рукам альфы. На груди и животе свежие следы от побоев и укусов, на шее метка, что покрылась тонкой корочкой. Метка больно колет сердце Чонгука. Запах, что был так любим, смешался с чужими; его Тэхен не так пах. Подходит медленно, будто омега перед ним эфемерный, потому что он смотрит не в душу, как привык Чон, а сквозь, будто перед ним прозрачное стекло, а не человек. Смотрит в равнодушные глаза и все его тело покрывается ледяной коркой. Опускает глаза, и кровь Чона стынет в жилах; россыпь гематом и меток на теле юного омеги режут Чонгука на части.       Где умирает надежда, там возникает пустота. Внутри Тэхена выжженная пустошь, больше Чонгук не может его потревожить, ни одна из частичек разбитого сердца больше не звенит.       Разодранную душу зашивать вслепую за все эти дни Тэхен привык, пока очередной альфа или омега, а может быть, и все они вместе, не начинали ворошить осиное гнездо воспоминаний, разбрасывая их в самые отдалённые уголки мира Тэхена, что сократился до размера этой ненавистной vip-комнаты. Ему казалось, что голосовые связки скоро прекратят выполнять свою функцию, напрягаясь каждый день в отчаянных воплях, умоляющих остановить это насилие.       Насколько же сильным должно быть сердце, которое может справиться с такой болью? Тэхен хочет прекратить чувствовать, хочет, чтобы оно просто перестало биться, легкие перестали наполняться воздухом, глаза перестали изливаться слезами.       Изо дня в день пытка не заканчивается, становясь все более изощренной. Ему было настолько омерзительно от противного дыхания, от влажных языков на теле, острых клыков, что вонзались в осквернённое тело, которое так долго оберегалось для одного единственного, который без колебаний предал его любовь. Было настолько противно, что пелена отчаяния и злости застилала глаза, заставляя слепнуть от ненависти, в первую очередь к себе, а потом и к Чонгуку, продавшему его в этот притон. Безнадёжный крик вырывался из глотки Тэхена, когда он оставался наедине со своими монстрами: он отчаянно звал их, просил забрать с собой, умолял прекратить агонию, а в ответ получал лишь тишину.       Безуспешные попытки задержать дыхание, чтобы не чувствовать перемешанный микс вишни с разными запахами, что впитались в кожу, заканчивались с новым глотком воздуха. Он наполнял легкие и давал глоток для растоптанной жизни, которой уже не хотел Тэхен. Он даже убить себя не мог, единственное его желание — холодная рукоять оружия и одна пуля в висок; рука его не дрогнула бы и на долю секунды, окажись заветное орудие освобождения в руках.       Лучше бы Чон сам его убил, лучше бы любимые руки закопали его живьём, чем заставили проходить эту череду издевательств. С физическим насилием Тэ смог бы справиться, но вот душевные раны… Они кровоточили ядом, сочились отравой и наполняли токсичными воспоминаниями темную яму внутри, наполняя её до краев, выжигая дотла внутренности, превращая омегу в горстку пепла и возрождая вновь, чтобы повторилось всё по проклятому кругу.       Чонгук достиг своей цели, окно напротив больше не загорится вновь, потому что единственное настоящее желание омеги скоро превратится в реальность. Единственный лучик света в черноте тэхенова сердца — это мысль о Чимине. Миллион раз он посылал пропитанные болью слова о прощении, мысленно обнимал единственную опору своей жизни, но в то же время ждал маленькую колбочку с желанным содержимым, обещающую ему быстрое избавление от мучительной жизни, надеялся на то, что обещание местной шлюхи будет исполнено. Не знал он, что та с радостью согласилась избавиться от Тэхена, лишь бы богатые клиенты вернулись обратно к старым работникам борделя. Жизнь омеги не просто потеряла краски, она стала такой же бесцветной, как раствор цианида, что плещется в маленькой емкости, зажигая ярким светом надежду Тэ на то, что эта чертова жизнь может быстро погаснуть, как звезда на рассвете. Звезда, которая не загорится вновь…       В нем ничто не дрогнуло при виде альфы; тот немного изменился, изумлённые глаза, обрамлённые темными кругами, смотрят, не моргая, ладони сжаты в кулаки как и тэхеновы, в которых он сжимает свою колбу, свое решение. Сломленный омега смотрит прямо в глаза, и его решение неизменно, он не чувствует ничего: ни боли, ни разочарования; в его грудной клетке зияет дыра, которую он наполнит цианидом, и смерть будет хоть и мучительной, но быстрой. Тэхен чувствует облегчение до покалывания в кончиках пальцев и выдыхает с воздухом тихое: «наконец-то».       — Какого хуя? — от нарастающей злобы кровь вскипает и пенится в венах Чонгука. Он набрасывается на Ким Тана и валит его одним ударом. Железная цепь со звоном падает на блестящую поверхность пола, точно так же, как и мечты Тэхена три месяца назад.       — Долго же он отпирался, Чон. Всё звал тебя. Доун был прав, когда говорил, что юноша станет звездой клуба. Так и произошло, — наносит опешившему Чонгуку ответный удар, и тот валится на пол, сплевывая кровь на чистейший мрамор. — Отпирался до тех пор, пока не сказали, что именно ты продал его мне. Он будто выключился и перестал тебя звать. Да, Ви?       — Да, хозяин, — подает голос Тэхен.       — Что ты наделал? — кричит Чонгук, размахивая кулаками и седлая альфу, что пытается всеми силами выбраться из захвата.       — Прибрал к рукам то, что ты из своих упустил. Только и всего, ведь…       — Сука, заткни свою пасть! — Чон не даёт тому завершить речь и наносит удары в челюсть, в солнечное сплетение — куда придётся. Под шквалом ударов голова откидывается назад так, будто шея сломана. В комнате раздаются звуки ломающихся костей, альфа под ним уже неподвижен. Лицо Кима превратилось в кровавое месиво, а руки безжизненно раскинулись по сторонам. Сбивая костяшки и смешивая свою кровь с кровью мертвого тела, Чонгук продолжает наносить удары и не может видеть, как дрожащими пальцами Тэхен откручивает крышку прозрачной колбочки и вливает все до последней капли в рот, раскрыв потрескавшиеся и искусанные губы.       — Тэхен! Господи, прости, я … я не знал …       — Не прикасайся, для тебя я слишком грязный… — отрешенно говорит омега, не взглянув на Чонгука. Нереальность происходящего давит на него, ЭТО не может быть тем самым пареньком, который так упорно добивался его внимания. С ним не могло все это произойти. Чонгук ждёт хоть какие-то эмоции на лице Тэхена, но оно пустое и безразличное. Он неуверенно тянется рукой к омеге; в этот момент прозрачная колбочка со звоном падает из безжизненных рук Тэ и катится по полу, останавливаясь в двух метрах от них. Кажется, сердце Чонгука тоже остановилось, он переводит взгляд на Тэхена, в глазах которого нет больше огня.       — Что это? Что ты сделал, Тэхен?       — Это первый раз…       — Что?!       — Первый раз ты назвал меня по имени, — шепчет Тэхен, обхватывая себя руками и прикрывая глаза от резкой боли.       — Что это было? — кричит уже Чонгук.       — То, что действует моментально.       — Нет! Только не это, быстро… Тэхен, быстро на выход! — сует колбу в карман и тащит омегу за собой к двери.       — Знаешь, в ту ночь я был уверен, что отдам свою девственность тебе. Оказалось, она принадлежала трем альфам, что поимели меня по очереди, пока ты вытрахивал омегу в соседней комнате, — горько усмехается он.       — Тэхен…       — Я был уверен, что на мне будет именно твоя метка. Был уверен, что ты полюбишь меня, но… Ты так отчаянно хотел избавиться от меня. Надеюсь, тебе стало спокойнее без света в окне напротив.       — Нет, Тэхен! Я искал тебя, все это время я искал тебя. Я и подумать не мог что ты тут!       — Нет!!! Не трогай меня!!! — хрипит Тэхен, вырываясь из рук Чонгука, когда тот пытается снять ошейник. Сгибается пополам от кашля, плюет на пол кровавый сгусток и падает в руки альфы, застывшего в ужасе, — какая ирония, я — дворовая собака, ею я и умру.       — Ты не умрешь, Тэхен! Только не ты! — подхватывает омегу на руки, через запасной выход бежит к машине, на ходу запрыгивает в нее. Кричит Юнги, — в ближайшую больницу, быстро!       — Что происходит? Где ты его нашел? — в шоке спрашивает Юнги, глядя в зеркало заднего вида, вжимая педаль газа в пол.       — Все это время он был у них, он не вышел тогда из клуба, понимаешь? Что мне делать? Я должен был тогда остановить его…       Еще никогда в жизни дорога не казалась Чонгуку такой длинной. Он держит на коленях тело, которое пробивает дрожь, чувствует, как его сводит судорогами, а он только и может, что целовать в лоб, наивно надеясь, что это может успокоить Тэ. Яд мучительно быстро проникает в каждую клеточку организма, выжигая все внутренности, перекрывая доступ кислороду.       — Гуки, — едва слышно произносит Тэхен, глядя на Чонгука снизу вверх; зрачки настолько расширены, что радужки почти не видно, и альфе кажется, что он смотрит в черные дыры, — чем ты пахнешь? Я хочу знать перед тем, как…       — Ты не умрешь… Обещаю, ты еще услышишь мой запах.       — Чем?       — Кофе, — шепчет Чонгук и соленая капля, что собралась на кончике носа, капает на голубые волосы Тэхена.       Тэхен молчит, прикрывает глаза, с трудом вдыхает жалкие крупицы холодного воздуха и чувствует только запах освежителя и яблоко, что исходит от Юнги. Никакого кофе. Последнее разочарование — он не почувствует этот запах даже сейчас. Приступ кашля высасывает из него остатки сил. Склизская тягучая кровь, сворачивается и приобретает бордовый оттенок, она стекает с залитого чужой кровью альфы: по кожаной обивке салона, по лицу Тэхена… Вся машина провоняла кровью… Провонял и он сам, пахнет теперь только промозглым холодом, истощившим его душу. Желание избавиться от этого холода граничит с безумием, но куда бежать от холода, когда ты и есть холод. Руки, словно куски льда потряхивает, как тогда, когда он звал Чонгука, умолял его не дать свершиться ужасу, о котором тому даже не было известно. Ужасу, который сломал его окончательно.       — Теперь, я твоя собака… гав?! — глаза Тэхена застыли, тело затихло и обмякло в руках альфы.       — Тэхен? Тэхен??? — надрывая голос, кричит Чонгук, — нет, Тэхен! Да когда же ты доедешь, Юнги!!!       Трясет за плечи омегу, чья голова безжизненно болтается, а цепь на шее дребезжит. Не выдержав мерзкого звука, судорожно снимает ее и отбрасывает в сторону. Руки Чонгука в крови, ноги Чонгука в крови, весь Чонгук в крови. Его природным ароматом должна была быть кровь с железным послевкусием, а не бодрящий кофе. Охваченный ужасом, с Тэхёном на руках, вылезает из машины и вваливается в приемные покои больницы, оставляя за собой кровавые следы.       — Помогите!!! — кричит Чон, когда прибежавшие врачи забирают из его рук омегу, перекладывают на каталку и быстро направляются в реанимацию. — Он выпил это! Вот! — сует им в руки колбочку.       — Вам туда нельзя. Успокойтесь! — дежурным голосом говорит врач, не давая Гуку зайти вслед за каталкой, чем еще больше злит альфу.       — Успокоиться? Как мне успокоиться? Спасите его! Пожалуйста, помогите ему. Все, что хотите, сделаю, только спасите его, — Чонгук падает на колени и смотрит на свои окровавленые руки, переводит взгляд на красные следы, что так ярко выделяются на чистом кафеле. — Этот след тянется за мной из детства, это никогда не закончится…       — Чонгук! — Юнги подбегает, хватает друга за отвороты пиджака и одним рывком поднимает на ноги, — с Тэхеном все будет хорошо, слышишь меня? — трясет альфу, пытаясь привести его в чувства.       Из реанимационной палаты один за другим выходят врачи, их вид уже дает понять, что произошло, иначе так быстро они бы не вышли. Юнги отшатывается, выпуская друга, и тот, потеряв опору, падает.       — Слишком поздно. Цианид — быстродействующий яд. Я сожалею.       — Сожалеете?! — переходит на крик и с бешенством в глазах кидается на врачей, — идите и спасите его! Это же ваш долг — спасать! Мне ваши сожаления не нужны!       — Пациент был уже мертв, когда вы его привезли. Тело будет направлено на экспертизу, а дело передано в следственные органы. Его избивали и насиловали в течении долгого времени: сломаны несколько ребер, многочисленные гематомы и ссадины, разрывы промежности и …       — Это не правда! — пытается пробиться сквозь живую стену из трех врачей к дверям, скрывающим омегу. Они все лгут, он не мог уйти, он не мог покинуть его. — Вы все врете! Мой Тэхен… он ждет меня всегда! Никогда не ложится спать, пока я не приеду. Он точно ждет меня. Пропустите! Тэхееен! — душераздирающий крик пронзает тишину больницы. Чонгук затихает, а потом, минуя Юнги, направляется к выходу.       — Чонгук, ты куда?       — К Тэхену. Я не хочу заставлять его ждать. Он и так слишком долго меня ждал. Наверняка сидит у окна и ждет, — вытирает стекающую по подбородку слюну и под офигевшим взглядом Юнги садится в машину. — Мой Тэхени, подожди немного, и я приеду, — улыбается сумасшедшей улыбкой и, набирая скорость, спешит к родному спальному району, где живет его омега. Тэхен не мог умереть, он же обещал родить ему детей.       Едва добравшись до нужного дома, выскакивает из машины, взлетает на нужный этаж.       — Обещания нужно сдерживать, Ким Тэхен! — переходит на крик, с грохотом ломая входную дверь и впервые переступая порог квартиры Тэхена. — Тэхен? Пожалуйста, скажи, что ты тут, скажи, что все они врут, скажи, что это сон, скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, — рыдает альфа, мечется из комнаты в комнату, делая круги по маленькой квартире.       Останавливается перед большой картиной, где яркими красками нарисован Чонгук, а рядом набросок лица Тэхена, выполненный карандашом. Обводит указательным пальцем еле заметные контуры омежьего лица и падает на колени. Оглушительный вопль раненного зверя рвется наружу. Альфа медленно поднимается и в приступе накатившей ярости ломает все, что попадается под руку, расшвыривает краски, разбивает об стену шаткий стул у окна, вооружившись одной ножкой от него, переходит в кухню, разрушая все, что попадается на глаза, пока без сил не падает на пол, свернувшись калачиком среди учиненного собственными руками хаоса.       В таком виде его и находят Юнги и Чимин.       — Чонгук?! — Юнги поднимает друга на ноги, и тот, поймав взгляд Чимина, тут же набрасывается на него, хватая за предплечья.       — Чимин! Ты не знаешь, где Тэхен? Его так долго нет, я так переживаю, — глаза Чонгука горят безумием, уголок рта дергается, высунутый язык теребит колечко на нижней губе. Слюна стекает по подбородку, что безостановочно дрожит. Альфа делает пару шагов назад, выпуская омегу, и начинает рвать на себе волосы. Юнги, сжимая челюсти и сдерживая слезы, блокирует его руки.       — Чонгук, тихо. Успокойся, брат, — еле удерживает вырывающегося альфу.       — Что мне делать? Что я буду делать? Я не смогу без него. Это я виноват.       — Надо было раньше…       — Чимин, — останавливает покрасневшего от рыданий омегу Юнги. — Он и так на грани сумасшествия. Или уже за ней. Чонгук, пожалуйста, приди в себя, — дает звонкую пощечину другу, пытаясь вернуть его в реальность. Мин слышит рваные всхлипы, которые Чон не пытается скрыть. Юнги прижимает к себе друга и стоит так до тех пор, пока полиция не врывается в квартиру.       — Чон Чонгук. Вы задерживаетесь по делу убийства Ким Тана! — несопротивляющегося альфу заковывают в наручники и выводят на улицу. Мин следует за ними.       — Не повторяй моих ошибок, — последнее, что слышит Юнги перед тем, как друга сажают в машину и увозят прочь. Звук сирен давно стих, а он все смотрит на дорогу, будто надеясь, что все это сон. Будто сейчас он и впрямь увидит, как Тэхен достает Чона одним своим присутствием и как Чимин пытается утихомирить друга.       Чимин! Он же там один остался! Мин пулей возвращается в квартиру.       — Чимин? Как ты? — ступает по заляпанному полу, где среди осколков стекла, посуды, дерева и рассыпанных бумаг находится его омега, чьи плечи трясутся, а рука поглаживает неясные очертания Тэхена на картине.       — Он всю душу вкладывал в эту картину, не спал ночами и детально прорисовывал его. А себя… будто знал… он будто все знал.       — Иди ко мне, — прижимает к себе тело, что начало содрогаться от громких рыданий, — выпусти боль наружу, не то она сломает тебя. Не сдерживайся, Чимин, — ладони омеги упираются ему в грудь, толкают, и Юнги отшатывается, не ожидав такого, — Чимин?       — Уходи…       — Чимин!       — Я! Сказал! Уходи! — выделяя каждое слово, кричит Чимин. — Уходи!       — Я никуда не уйду. Ты скорбишь, тебе больно, я понимаю. Но не гони меня, ты — мой омега, и я никогда не оставлю тебя.       — Я не твой!       — Чимини, на тебя многое навалилось за последнее время. Но прошу, не говори того, о чем можешь потом пожалеть, — омега выставляет перед собой руки и не дает альфе приблизиться, заставляя того рычать от бессилия, — ну же, малыш, поехали домой?       — Какой дом? — Пак хватает уцелевшую вазу с подоконника и вдребезги разбивает, швырнув прямо под ноги альфы, — ты хоть понимаешь, что произошло? Тэхен мертв! И в этом виноваты вы! Я ни на минуту не останусь с тем, кто причастен к убийству моего друга. Он был мне братом. Он был единственным важным для меня человеком. Все, что с ним произошло — это ваша вина! Юнги, больше никогда не смей появляться в моей жизни!       — Перестань истерить. Хоть ты приди в себя! — трясет уже второго человека за день, пытаясь привести в чувство, — малыш, пожалуйста!       — Перестань меня так называть, — вырывается из захвата и дает альфе хлёсткую пощечину, смотрит испуганно и, уже отдышавшись, продолжает спокойнее. — Или ты хочешь повторения истории? Хочешь, чтобы и я умер так же?       — Блять, нет …       — Тогда исчезни, уйди, сгинь с моих глаз. Я не хочу тебя видеть, — Чимин хватает недорисованный портрет друга и убегает. Оставляет альфу на растерзание приехавшего хозяина квартиры, что разразился руганью за испорченное имущество.       Этот день, кажется, никогда не закончится. Как хорошо он начинался, и к какому ужасному завершению пришел. Он уже ощутил каково это — быть с Чимином, и отпускать его больше не намерен. Но пока им нужно разобраться с тем, что произошло; вытащить Чонгука из тюрьмы, а затем и из плена кошмаров, устроить достойные похороны Тэхену, а потом уже налаживать отношения со своим омегой.

***

      Полицейский участок встречает его новостью, подтверждая его опасения на счет Чонгука.       — Его психологическое состояние не стабильно; он разорвал губу, срывая пирсинг. Его направляют на курс лечения в психиатрической клинике, — безучастно говорит инспектор, добивая Юнги. Он уже замечал непривычное Чону поведение, но думал, надеялся, что Тэхен все исправит. Теперь Тэхен мертв, Чонгук сошел с ума, Чимин его ненавидит. Вероятно, и ему самому до сумасшествия осталось совсем немного.       Мин тихонько заходит в одиночную камеру, где Чонгук сидит сгорбившись и уткнувшись взглядом в пол.       — Гуки, — мягко произносит Мин, останавливая взгляд на распухшей, разодранной губе, — не делай так, пожалуйста, — молит, опускаясь на корточки перед ним.       — Юнги, — шепчет Чон, — он ушел? Он же не вернется?       — Кто?       — Отчим, — также шепотом продолжает альфа, — смотри, он мне ресницы сжег сигаретой. Мне так больно, Юнги, он каждый раз тушит ее об меня, смотри: тут, вот тут, и даже тут, — показывает бугорки на теле, которые давно зажили. — Он сделал еще кое-что…       — Не надо, Гуки. Пожалуйста, — умоляет Мин, чувствуя, как вскипают слезы на ресницах. Позволяет серебристой капле скатиться по щеке.       — Он, он меня… мне было так больно, Юнги. А папа просто смотрел. Как он мог? — наивным детским взглядом смотрит на Юнги, и тот улавливает нечто демоническое, что мелькает в глазах Чонгука. Взгляд становится жестче, меняясь до неузнаваемости. — Я убивал их медленно и мучительно.       Мин оседает на пол и с сожалением смотрит на человека, который стойко переносил все тяготы горькой жизни, накапливая в маленькой коробочке все события и запечатывая их навеки. Чонгук балансирует между реальностью и прошлым, и Юнги отчетливо видит его падение. Видит, но ничего не может сделать. Единственный, кто бы мог вытащить его, навеки закрыл глаза. Взгляд Чонгука меняется, и он, выкрикивая имя омеги, хватается за волосы, вырывая их целыми клоками и швыряя на пол. В голове звенит от криков друга: «Тэхен!», «Прости!». Все как в тумане, Джин забирает Чонгука, предварительно одев на него смирительную рубашку, и помогает Юнги, окунувшемуся заново в ужасы прошлого лучшего друга, встать. — Юнги, езжай домой. Я позабочусь о Чонгуке. Иди же, — доктор заталкивает давнего друга в машину и захлопывает дверь, — и без глупостей! С двумя сумасшедшими я не в силах справиться. И еще, — приостанавливается, проверяя, в силах ли альфа воспринимать какую-либо информацию, — Тэхен, его нужно похоронить.       — Да, да, конечно. Я все сделаю.       Удовлетворенный реакцией альфы, Джин отходит, и машина уносит Юнги по дороге, освещенной уличными фонарями, в квартиру, где совсем недавно он был до безумия счастлив; где планировал и свадьбу, и даже детей. Чимин был рядом, Тэхен еще был жив, а Чонгук был в своем уме. Теперь он один, чувство абсолютной обреченности накатывает на него, и он прямо в одежде сваливается на постель, которая все еще хранит отголоски запаха персика.

***

      — Нет! Не надо!       — Чонгук, это я, Джин! — без устали повторяет он, наблюдая, как друга затягивают зыбучие пески сумасшествия. Протягивает руки, от которых Чон отчаянно прячется.       — Не надо, мне больно! — мотает головой Чонгук, плачет горькими слезами. Фигура отчима маячит неясной тенью, а глаза уже щиплет от дыма сигарет, которые тот подносил к его обгоревшим иголкам ресниц, как только ему становилось скучно. Прячет лицо в ладонях и съеживается, беспрерывно шепча тихое «помогите», которое уже потеряло всякий смысл от частого повторения.       — Сейчас все пройдет, — тихо слетает с губ Джина. Он прикладывает резко пахнущую спиртом вату на место только что сделанного укола. Призраки прошлого преследуют Чонгука, мучают зрелищем изуродованных тел, заляпанных кровью. Разрывает на части смех Доуна, беспрерывным эхом повторяющего свои предсмертные слова. Сжигают заживо красные глаза Тэхена, наполненные ненавистью. Ему чудится, что он падает в бездну могилы, сливаясь с чернотой, что породила его, и засыпает, разбиваясь на миллионы болезненных воспоминаний.       Все для Чонгука слилось воедино. Не различая ни дня, ни ночи, он мечется по палате, царапая кожу ногтями. Дрожащими пальцами выводит буквы, а губы бормочут одни и те же слова. Сердце сжимается, и все внутренности болезненно сокращаются от тяжести невысказанного. От того, что не успел так много рассказать, попросить прощения за всю боль, что намеренно причинил Тэхену. Он мечтает упасть на колени перед своим омегой и умолять простить за те бессонные ночи, что тот проводил у окна, дожидаясь его, умолять простить за пролитые слезы, за колкие слова и оскорбления, дополнить мольбу тихим: «Я люблю тебя».       Маркер падает из вспотевших рук альфы и, ругнувшись, он поднимает его и продолжает изрисовывать стены больничной палаты. Все тело покрывается испариной и чешется, колется от беспомощности; он не смог защитить ни того, кто находился рядом, ни того, кого держал подальше от себя. Не смог защитить прежде всего от самого себя. Чонгук стойко справлялся со многими потерями, которые оставили трещины на сердце, выкарабкался из той тьмы, что окружала его всё детство, и окунулся в другую, более жестокую тьму. Потеря человека, в которой виноват он сам, оставила на сердце самую глубокую кровоточащую рану, что сочится едкими воспоминаниями. Он был непоколебим перед потерями, что вились вокруг него, словно прутья тутовника. Но система дала сбой. С самой серьезной потерей, которую невозможно ни заменить, ни восполнить, он не сможет справиться.       Буква за буквой; Чонгук старательно обводит несколько раз ненавистное слово, что сорвалось тогда с тэхеновых губ, и, высовывая язык, облизывает свои потрескавшиеся. Весь мир обрушился под ноги, подобно остаткам израненной души, болезненно царапая и оставляя нестираемый след на жалком существовании альфы.       Кончик маркера сгибается под напором альфы и, взвизгнув, он отбрасывает его в сторону. Разум затуманился, а перед глазами маячат силуэты прошлого, хохоча и издеваясь; хочется плакать, но слез нет, хочется кричать, но голос подводит. Горло сдавливает железная хватка, и Чонгук хрипит, открыв рот, вкладывая в это всю боль, что накопилась в нем; он кричит, а звук так и не выходит. Альфа застыл с искажённом в мучительной гримасе лицом, ему хочется вернуть все назад, отмотать время, забрать Тэхена в свою квартиру и перекрасить, наконец, эти кислотные волосы в более приземлённый оттенок; хочется поцеловать в кончик носа и убедить омегу в том, что сердце Чонгука далеко не каменное. Хочется вернуть время вспять… И это бессилие убивает, давит, режет острым ножом, разрывает на части. Вся пережитая до этого боль оказалось ничем по сравнению с утратой Тэхена. И выносить эту муку он не в силах больше.       — Наша история началась ничем, ничем она и закончится…       Стеклянная бутыль катиться по полу, перекатывая капельки бесцветной жидкости внутри. Мысли перебрасывают Чонгука на месяц назад, в те моменты, когда он все ещё держал в руках израненное тело Тэхена, последние секунды перед тем, как пустые глаза омеги навеки закрылись.       Согнувшись пополам, мужчина изрыгает кровавый фонтан на пол и падает на колени. Кажется, будто и боль, пожирающая его изнутри, выходит наружу, становясь слабее, будто с кровью он выплевывает частички разбитой души. Повторный приступ выбивает из легких воздух, а глаза закатываются от очередных спазмов. Альфа открывает и закрывает рот, как рыба, а тело дрожит от недостатка кислорода. Чонгук лежит в собственной крови и видит перед собой размытую голубую макушку. В голове пусто, а протянутая рука, что застыла в мольбе, безжизненно падает в яркую остывающую лужицу; вслед за которой стынет и тело, последний раз взмахнув длинными ресницами.

***

      Верхушки деревьев треплет порывистый ветер, густая дымка поднимается с земли и рассеивается, смешиваясь с серым небосводом. Чимин стоит неподвижно, склонив голову и ковыряя сырую землю носком ботинка, холодный ветер пробирает до костей и колышет копну светлых волос, у которых корни начали отрастать естественным черным цветом. Руки дрожат; от холода или от нахлынувших чувств, непонятно. Аккуратно кладет свой букет на могилу, скользя взглядом по цветам, что, несомненно, положили сегодня. Голубые розы в черной плетеной корзине привлекли внимание Чимина еще издалека. Нет сомнений, что это от Юнги, потому что Чонгук, который вот уже месяц лечится в психдиспансере, появиться тут никак не мог.       — Вот уже месяц прошел, Тэ. Что тебе рассказать? Начну с того, что я безумно скучаю, — шмыгает покрасневшим носом, — или с того, что все-таки тебе удалось влюбить в себя Чонгука? Настолько, что, потеряв тебя, он сошел с ума, — садится на холодную землю, сложив ноги по-турецки. — Я навещал его один раз, он меня не узнал даже. Видел бы ты его, Тэхен, сам бы с ума сошел. Это не тот Чон Чонгук и мне так обидно! — швыряет камешек в сторону, вложив в это действие всю злобу, что моментально забурлила в нем, — почему он отталкивал тебя, если так сильно любил? Он сам виноват в том, что произошло. Чертов Чонгук, если бы не он, ты был бы жив!       Чимин уже не сдерживает слезы, что градом льются из глаз, он не чувствует ни холода, ни пронизывающего ветра. Вытирает рукавом толстовки щеки и, закрыв глаза, поднимает к небу лицо, сжимая порядком посиневшие губы, чтобы вновь не разрыдаться.       — Мне так не хватает тебя, Тэ. Зачем ты это сделал? Мы бы вместе справились, как делали это всегда… Почему ты оставил меня? — царапает руками землю, отказываясь принимать тот факт, что родной человек находится под этой черной толщей, сжимает ее ладонями, позволяя ей впитывать соленые капли, что падают с ресниц одна за другой, — у меня никого не осталось! Даже Юнги… он даже не написал мне больше. Будто только и ждал, что я уйду, — плечи Чимина дрожат, отчаянные всхлипы вырываются наружу.       Откуда ему знать, что Юнги ни на шаг не отходил от него, что люди, приставленные к нему, докладывали о каждом его шаге. Юнги и сам за последнюю неделю два раза ждал возле университета, прячась за тонированными стеклами машины, пока омега не выйдет, вымученно улыбаясь друзьям, скрывая боль за фальшивой улыбкой. Еле сдерживал порывы оторвать руку самонадеянному альфе, которую тот решил пристроить на плече омеги, его омеги. Но, к его великому счастью, Чимин сам скинул чужую руку, обрывая попытки приблизиться.       Часто отправлял своих людей ужинать в кафе, где работал омега, оставляя тому каждый раз хорошие чаевые. Не забыл также позаботиться о том, чтобы ни в университете, ни в кафе его не тревожили. Хоть Чимин не чувствовал присутствия альфы, тот не переставал находиться рядом с ним невидимой тенью, поддерживая и помогая. И сейчас, наблюдая за тем, как Чимин захлебывается слезами, делает пару шагов, как телефонный звонок останавливает его на полпути. Звонят из диспансера, и плохое предчувствие заставляет нервно сжать смартфон в руке.       — Приезжай скорее! Чонгук! — истеричный голос Джина и протяжные гудки, сбитое дыхание и удары сердца у глотки. Юнги срывается с места и всю дорогу молится, молится так, как никогда в жизни. Лишь бы его опасения не подтвердились, а эта ебанная длинная дорога уже быстрее закончилась. Чонгук не настолько слаб, чтобы совершать такую глупость, он не настолько сошел с ума, чтобы сотворить такое. Он выбрался из такого дерьма, что людям и не снилось. И с этим он справится. Так ведь, справишься, Чонгук?! Уверенность испаряется, стоило только встретиться с глазами Джина.       — Джин? Прошу тебя, не говори, что …       — Я не знаю, откуда он это достал, — плачет омега, сжимая рукав пиджака Юнги. И он срывается на бег, залетая в крошечную палату, что вся исписана одними и теми же словами: «теперь я твоя собака, гав?» А на полу лежит человек, который отдаленно напоминает ему друга. Чонгук лежит на боку, под ним расплылась лужица крови. Его лицо еще не успело стать мертвенно-бледным, значит, он скончался совсем недавно. Юнги опускается на колени перед альфой и впервые в жизни плачет настолько надрывно, насколько его тело на это способно.       — Чонгук. Слабак! Тряпка! — хватает младшего за ледяные щеки, пачкаясь его липкой кровью и еле различая сквозь пелену слез очертания такого родного лица, что скривилось в гримасе боли, и целует в лоб, убирая волосы, что прилипли ко лбу. Легкие сжимаются, не позволяя сделать даже маленький глоток воздуха, и ему кажется, что он тонет в океане безысходности и горечи. — Слабак!       — Он выпил то же самое, Юнги. Я думал… думал, что смогу вытащить его. Прости меня, — тараторит Джин, плохо соображая и заламывая руки.       — Ты ни в чем не виноват, Джин. Проведи все необходимые процедуры. Мы должны похоронить его, — наконец, придя в себя, говорит Юнги, пытаясь контролировать чувство, что способно раздробить душу на тысячу частиц. Он должен оставаться в своем уме, должен похоронить Чонгука там, где его уже ждут. — Надеюсь, ты хоть там воссоединишься с ним.       Ветер разбушевался не на шутку, сбивая с ног своими порывами и посвистывая вдали. Серая дымка стелется пеленой по воздуху, заполняя сыростью легкие, что и так полны влагой невыплаканных слез. Холод пробирает до костей, но одинокой фигуре, что черным изваянием стоит неподвижно над свежей могилой, все нипочем. Соседский мальчишка, который пробил брешь ледяного сердца Юнги, теперь лежит в холодной темнице. Юнги виноват в том, что позволил Чонгуку приютить Доуна. Но он так отчетливо видел в этих двоих себя с Чонгуком, что не мог прекратить попытки альфы защитить нового друга. Друга, что вонзил нож не в спину, а прямо в сердце.       Если бы не этот мерзавец, то все было бы хорошо. Как же много в жизни этих самых «если бы». Вот исправить хотя бы одну из них, только одну… Юнги давно уловил запах персика, что становится все сильнее. Буквально чувствует его дыхание за спиной и вздрагивает, когда теплые пальчики касаются его ладони, скользя приятной теплотой и переплетаясь с его одеревеневшими пальцами. Взгляды пересекаются, когда Чимин становится прямо перед ним. Альфа слишком много размышлял, чтоб подумать еще и над поведением омеги, что смотрит вопрошающим взглядом.       — Юнги, — шепчет пухлыми губами и обнимает невесомо, будто боится быть отвергнутым. И заметно расслабляется, когда его не отталкивают, а притягивают ближе. — Мне так жаль.       Чимин еще тогда понял, как был не прав, отдаляя от себя человека, к которому привык сильно, ссылаясь на одни только страхи; он не Тэхен, а Юнги не Чонгук. У них должен быть другой конец. И то, что он обидел Юнги, мучало его так же сильно, как и потеря близкого друга. Но альфу он терять не хочет. И когда на предложенное омегой «Пошли домой» Юнги никак не реагирует, то думает действовать молча и решительно. Тянет за руку безучастного Юнги прочь от места, где оба провели слишком много времени.       Он не даст ему увязнуть в горе; гладит большую ладонь и льнет к плечу; они сидят, окутанные теплом салона такси. Во рту горчит от несправедливости жизни. Если бы все можно было повернуть вспять, он бы никогда не потащил в этот чертов клуб Тэхена, все было бы хорошо.       Идут по старому подъезду, открывают с противным скрипом железную дверь и попадают в полумрак квартиры. Ничего не изменилось с последнего визита Юнги; тот же коврик «уходи» лежит на месте, тот же аромат персика с нотками жасмина, тот же старый диванчик и деревянный столик, то же … Вот в спальне Юнги еще не был, его мозги сейчас совершенно не настроены на анализ поведения Чимина, ему остается просто наблюдать.       Омега скидывает толстовку, оставаясь в просторной футболке, стягивает с альфы пиджак, аккуратно пристраивая на вешалку. Вытаскивает большой черный плед и укрывается им, юркнув на кровать, приподнимает одну сторону в приглашающем жесте. Юнги настолько сильно устал, что пригласи Чимин его на верную смерть, он и туда пошел бы без колебаний. Пристраивается рядом и в упор смотрит в глубину омежьих глаз.       — Это я во всем виноват. Если бы я его не уговорил пойти в клуб, они были бы живы, — наконец произносит Чимин то, что его терзало еще с момента пропажи Тэхена. Эта вина разрасталась с каждой минутой, и он чувствовал себя гадко, являясь причиной двух смертей, — прости меня.       — Не тупи, — устало произносит Юнги, вытирая слезу, что скопилась в уголке глаза, — никто не виноват в том, что произошло.       — Я и тебя обидел, прости…       — Перестань просить прощения.       — Если бы не я.       — Хватит. Посмотри на меня, — резко приподнимает подбородок, еле соприкасаясь кончикам носа, — ты ни в чем не виноват. Не плачь.       — Это я сейчас должен был тебя утешать, а я даже на это не способен. Прости, когда-нибудь наступит день, когда я перестану все портить.       — Чимин, — уже строгим голосом говорит Юнги, выпрямляя чуть отросшие волоски на сбритом участке брови, — перестань, ты не виноват и точка, — более мягко произносит и оставляет невесомый поцелуй на лбу. Ухмыляется тому, насколько покладистым стал омега, который знал такие матерые слова, что даже Чонгук замолкал с открытым ртом. Дерзкий омега уступил место ранимому созданию, что шмыгает носом у него на груди, и прижимать это тело к себе, чувствовать тепло и наслаждаться его запахом настолько приятно, что Юнги готов вечность так лежать. Но дела не ждут, и поэтому вскоре альфа покидает квартиру Чимина, поцеловав его перед уходом в мягкие губы.

***

      Чимин просыпается и с тоской смотрит на пустую и холодную сторону кровати, проводит по ней ладонью и больно прикусывает губу, глубоко вздыхая. Он ведь сам хотел избавиться от альфы, а теперь что? Ему невыносимо больно от того, что теплых рук, в которых он заснул, нет рядом.       С тех пор, как Юнги покинул его квартиру, прошли две долгие недели. Чимин был уверен, что альфа вернётся к нему. Но уверенность тает с каждым днем, как мороженное в жаркий день. Каждый раз, выходя из подъезда, он проверяет взглядом двор на наличие чёрного Ауди, смотрит по сторонам, пытаясь уловить среди шлейфа разных ароматов яблоко, сидит на парах, а мысленно находится в объятиях альфы. Он влюбился в Юнги, в человека, которого так старательно и настойчиво отдалял от себя. Влюбился, сам того не замечая, и ненавидит себя за это, ненавидит за то, что не может перестать думать о нём.       Серая, однообразная жизнь и отсутствие в ней Тэхена, а потом и Юнги, делают из него плаксивого размазню, что готов разрыдаться от любой мелочи. Чимин и подзабыл, когда в последний раз брал в руки учебники, но, к удивлению, его не трогают, не докучают перед экзаменами. Никто не замечает его, будто и вовсе Чимина не существует. На работе он засыпает в подсобке, и тут ему слова не говорят. За всем этим стоит Мин Юнги, ибо другого объяснения этому нет. Он ждёт, не понимая, чего и зачем, ждёт, как преданная собака, и ему это ебать как надоело. Решительно одевается и выходит с твердым желанием разобраться в этой ситуации.       Полная Луна освещает и так яркий город с бодрствующей в столь поздний час шумной молодёжью. Чимин поглубже зарывает нос в шарф и сильнее сжимает кулачки в карманах от накативших воспоминаний роковой ночи. Клуб встречает все той же неоновой вывеской, но рядом нет Тэхена, а в груди нет той несдержанной дерзости и веселья. Только пустота. Толику уверенности ему придаёт новый внешний облик: перекрашенные в чёрный, как ночь, волосы откинуты назад и закреплены зигзагообразным ободком, стягивая волосы на висках и превращая итак хитрый прищур в воистину лисьи глазки. Никакого макияжа, только блеск для губ с клубничным вкусом, что поблёскивает в свете прожекторов, заманивая налитой ягодной сочностью. Голубая рубашка, расстегнутая сверху на три пуговицы, и светлые джинсы, разодранные на коленках. Он не старается выглядеть хорошо, но все равно чувствует на себе заинтересованные взгляды. Возможно, он не найдёт тут Юнги, но в том, что найдёт приключения на свою задницу, Чимин уверен.       — Чего желаете? — из потока мыслей вытягивает голос бармена. И опять перед глазами тот же вечер и друг, что сидит напротив и пьет алкоголь.       — «Смерть в полночь», — вспоминает фразу Тэхена, одну из последних, что он слышал перед тем, как тот замолчал навечно.       — Вы имеете ввиду «Смерть в полдень»?       — Нет. Мне именно в полночь, — снисходительно улыбается и получает такую же улыбку в ответ. Бармены слышат и не такую дичь от пьяных клиентов, так что альфа лишь понимающе улыбается. — Он был прав, ебучая смесь, — кашляет Чимин, осушив немаленький стакан, — повтори.       Левая нога постукивает в такт битам. Подперев кулаком щеку, он смотрит на танцующих, а затем и на наблюдающих со второго этажа, которые выискивают, с кем развлечься на ночь. Между ними семенят полуголые омеги, закованные, как собаки в ошейник и готовые скакать на членах по одному только жесту. Ему дурно от одного их только вида. Большими глотками пьет холодную воду, останавливая рвотный позыв, и закуривает уже неизвестно какую по счету сигарету, наполняя легкие дымом и выдыхая его тонкой струйкой в итак задымлённый воздух.       Юнги впервые за последние несколько дней сидит расслабленно, удачно завершив долгие переговоры с японским картером, пока редкие минуты покоя не нарушает новость о присутствии того, кого в этом заведении быть не должно. Омегу он заприметил за стойкой, мило беседующего с барменом; черные волосы переливаются под неоновыми лучами, а клубы дыма, выпускаемые Чимином, поднимаются, рассеиваясь в накуренном воздухе.       — Перестань курить, как паровоз, член завянет.       От хрипотцы по телу мурашки бегут; он скучал, скучал настолько, что от одного голоса закатывает глаза в наслаждении, а уголки губ тянутся верх в ухмылке.       — А тебя все так же тянет на мой член. Что-то никогда меняется.       И лучше бы он не оборачивался, потому что Мин Юнги в классическом костюме выбивает из него весь воздух. Одурманенное дымом и алкоголем тело расплылось бы лужицей, не находись он в сидячем положении. Омега громко сглатывает и смотрит в темные властные глаза, что смотрят с прищуром, подчиняя и доминируя. Юнги злится, его губы плотно сжаты, челюсть напряжена и желваки ходуном ходят.       — Что ты тут делаешь?       — То же, что и ты.       — Чимин!       — Юнги?! — голос не дрогнул, и он хвалит себя за это, потому что молнии, что мечут глаза альфы, попадают прямо в цель. Чимин жадно вдыхает воздух, чтобы задать вопрос, и тут же сдувается, как воздушный шарик, застыв взглядом на удаляющейся спине альфы, что отошел от него и дает указания двум бетам. Чимин готов взорваться от возмущения, уже стоит в боевой стойке, когда охранники Юнги загораживают ему путь.       — Какого хрена?       — Приказано вас отвезти домой, — басит бета и терпеливо указывает рукой на выход.       — Я не собачонка какая-то, чтобы приказам подчиняться, — зло ворчит Чимин, — я хочу танцевать и я пойду танцевать!       Оттолкнув двух амбалов, он движется в эпицентр веселья, в скопление разгоряченных потных тел. Чимин отлично танцует, а когда выпьет, то его и вовсе тянет на грязные и пошлые движения. Поднимает руки наверх, потом скользит одной рукой по мягкой ткани рукава рубашки и переходит к шее, запрокидывает голову назад и плавными движениями ладоней движется вниз, зарывая большие пальцы за кромку брюк и бесстыдно двигая бёдрами. Кидает ухмылку альфе, что трется возле него и, осмелев, кладёт руки на его плечи. Альфа нетерпеливо жмётся к нему и вторгается грубым поцелуем в сладкие клубничные губы. Омега тут же отшатывается, но опомниться не успевает, как его уже волокут в сторону уборной и припечатывают в стенку, лезут с настойчивым поцелуем. В голове мигает красный сигнал «Стоп!», и он до крови кусает губу альфы, чем только еще больше раззадоривает пыл громилы, явно находящегося под кайфом. Его руки начинают возиться с ремнём, и омега паникует, машет кулаками и пару раз попадает в челюсть, причиняя боль в основном себе самому. Страх сковывает всё тело, и он вмиг трезвеет, столкнувшись впервые с насилием, в уголках глаз скапливаются слезы, внутри все сжимается, требуя убрать грязные руки от себя. Вот что значит чувствовал Тэхен, и он тоже пройдёт через это?       — Юнги, Юнги… — только и шепчет омега кое-как отталкивая от себя чужое тело вытянутыми руками, пока грохот распахнувшейся двери не отвлекает насильника, — Юнгиии! — крик облегчения вырывается у Чимина, а глаза проясняются, смаргивая накопившие слезы.       — Что за дела? — бурчит громила.       — Что же мне делать? Продолжать смотреть, или присоединиться? — от бесстрастного голоса альфы у Чимина ноги подкашиваются, сердце начинает отбивать бешеный ритм, колотясь о рёбра. Омега трясёт головой, не желая верить своим ушам, кусает губу в желании проснуться. Но это не сон, и не плод воображения; это реальность, которая возвращает его во мрак безнадежности, в котором он утонул минуту назад.       — Только после меня, чувак.       — Договорились, — без промедления говорит Юнги и смотрит на то, как альфа возобновляет попытки стянуть джинсы с Чимина.       Омега не сводит глаз с Юнги и мысленно даёт себе пощечину; с чего это он решил, что ценен для альфы? По каким причинам подумал, что он важен? Трясущимися руками перехватывает ладони насильника и делает жалкие попытки отстраниться, извиваясь всем телом, задыхаясь от унижения и обиды. Надежды Чимина одна за другой рассыпаются, подобно пуговицам на его рубашке, разорванной альфой. В воздухе витает мерзкий запах отчаяния, что оседает на языке горечью невысказанной мольбы о помощи. Силы покидают его, но попытки вырваться он не прекращает. Он должен сам отбиться, как и всегда; всё в этой жизни он должен делать сам.       — Нет! — паникует, увидев, как толстый член вытаскивают из боксеров, и возвращает взгляд на безучастное лицо Юнги. Из его уст льется поток мольбы, неясные слова, что сплетаются друг с другом, как нити в шерстяном свитере. Он же не позволит этому случиться? Он же не будет смотреть на то, как его насилуют?       Но Юнги продолжает смотреть на то, как раненной птицей Чимин бьется в руках, которые не хотят выпускать легкую добычу. Из рук, которые альфе больше не пригодятся.       Чимин отбивается и царапает лицо, за что получает звонкую пощечину, от которой искры сыплются из глаз, и падает на пол. Упирается руками о холодный кафель уборной, когда рядом с грохотом падает бессознательное тело альфы, из носа которого, течет кровь. Его мутит от шквала эмоций и выворачивает наизнанку, рвёт из себя все пойло, что сегодня влил в себя. Чувствует себя безвольной куклой, когда его поднимают на ноги, а затем умывают лицо, словно маленькому ребёнку.       — Это урок номер один: ещё раз ослушаешься меня, и я позволю случиться тому, чему только что помешал.       Чимин только сейчас соображает, что стоит со спущенными брюками, пока альфа не подтянул их обратно, затягивая ремень туже, чем следовало бы.       — Урок номер два: ты никогда больше не переступишь порог подобного заведения.       — Что же ты не присоединился? — зло шипит Чимин, чувствуя, как закипает в нём обида, переводит ее в агрессию. Звонкая пощечина оглушает альфу. — Я не игрушка, чтобы ты играл со мной. Не кукла, чтобы заставлять проходить через такое! — тыкает указательным пальцем на альфу, что лежит с голым задом на холодном полу.       — Чимин…       — Иди на хуй! И своих шестёрок отзови, что следят за мной. Я пришёл сюда, чтобы выяснить, какого чёрта ты в мою жизнь лезешь? Исчезаешь, а потом выдвигаешь свои требования. Знаешь что, Мин Юнги, мне поебать на твои слова и на тебя вообще. Я до хуя, просто критически, просто максимально заебался!       — Ты ведь сам захотел, чтобы я исчез, — устало трёт переносицу, ждёт, пока истерика закончится, и он отвезёт его домой.       — Мало ли чего я хотел. Может, я хотел, чтобы ты вернулся? Может, мне было страшно и плохо, и одиноко, и… и какого хуя ты просто стоял и смотрел? Чего ж не присоединился? — его трясёт от переизбытка эмоций, сам не понимает, что несёт, перескакивая от одной мысли к другой.       — Ты и правда поверил в то, что я позволю этому случиться? — проводит рукой по покрасневшей щеке, нервно зачесывая волосы назад. — Блять, Чимин, мне и так не просто разруливать всю эту хуйню с конкурентами, что пытаются прощупать мои слабости. А ты, — обводит взглядом с головы до пят, — весь такой блядский приходишь и вертишь булками, как последняя сучка, привлекая к себе их внимание. Ты не представляешь, какие усилия я приложил, чтобы не свернуть твою прелестную шейку, прежде чем это сделают какие-нибудь ебланы, хорошенько поиграв с тобой до этого. Тебя ситуация с Тэхеном ничему не научила?       — Сам ты сучка, — огрызается Чимин, только теперь начиная понимать, в сторону каких приключений его булки, как выразился Юнги, тряслись.       — И из всего, что я сказал, ты услышал только это? Ты неисправим, — удрученно произносит Юнги. Альфа внутри рвёт и мечет. Хочется вытрясти из омеги всю эту дурь, что прочно в нем засела. А ещё больше хочется вытрахать все глупые мысли. Развеять, наконец, сомнения, которыми тот питается и днём, и ночью. Аккуратной стопочкой вложить основы логичного поведения, чтобы шестерёнки в его голове начали крутиться в нужную сторону. — Ты сейчас же вернешься домой и будешь ждать меня, — набирает торопливо сообщение и двое, уже знакомых Паку охранников, волокут тело альфы прочь.       — Я вернусь домой, но тебя ждать не буду. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.       — Будешь, Чимин. Точно так же, как ждал до этого, — Юнги снимает с себя пиджак и протягивает Чимину, чья рубашка разорвана и висит по бокам, открывая вид на острые ключицы и подтянутый живот.       — Кто сказал, что я ждал? — бубнит, покорно натягивая на себя вещь и жмурясь от запаха, что исходит от альфы.       — Ты.       — Мало ли что я сказал.       — Не еби мне мозги, блять!       Чимин застегивает пуговицы пиджака, сурово смотрит в глаза цвета ночи и видит в них неподдельную усталость. Измучено вздыхает и опускает голову на плечо Юнги, жадно вдыхая терпкий аромат. Покрывает в душе себя матом за эту слабость, за свою сущность, что тянется к альфе. Разрывается внутри от противоречивых эмоций, от чувства, коих не должно быть. Пытается понять Юнги и не может: одному только богу или, возможно, дьяволу известно, что происходит у того в голове.       Альфа ждёт, потому что предугадать, какую хуйню выкинет омега на этот раз, дело безнадёжное. Слишком неправильный омега, который не поддаётся ни приказам, ни ласковым словам, выпуская острые коготки и шипя, будто химера. Чёрные волосы Чимина щекочут его шею, дурманя и лаская ароматом ванили вперемешку с природным запахом омеги. Отворачивается, и взгляд цепляется за чёрный ободок на полу, поднимает и возвращает его на место, зачесывая длинные пряди назад.       Глаза Чимина затуманены, а тело сходит с ума от близости альфы. В тяжелой голове миллион мыслей, среди которых мелькает одна, сама главная: Пак Чимин принадлежит Мин Юнги и так будет всегда.       — Чимин, — как можно ласковее произносит Мин, оглаживая большим пальцем скулу парня, которая побагровела от удара чужого альфы, которому он сам, лично, отрубит за это все конечности, — я и раньше давал тебе понять, что мои намерения серьезные. Я не ребёнок, чтобы играть в «кошки мышки». Давай, ты сейчас поедешь домой, примешь душ, поешь и ляжешь спать. А завтра мы поговорим с тобой спокойно. Хорошо? — неторопливо произносит, растягивая каждое слово хриплым баритоном, заставляя внутренности звенеть от неподдельного кайфа. Чимин согласен, но произносить это вслух не собирается. Лишь покорно направляется с двумя охранниками на выход, просовывая обе руки в изгибы локтей бет; он окончательно принял свое положение и отпираться не собирается. Это его охрана?! Вот и хорошо! Он омега Мин Юнги?! Просто отлично!       Усталость дня наваливает тяжелой плитой, и он буквально скулит, представляя, как скоро избавится от фантомных прикосновений рук насильника и ляжет в теплую постель. Заметив незнакомую улицу, напрягается, а потом его отпускает от понимания того, что его везут в квартиру Юнги. Да, он едет домой. Переступает порог и сразу отправляется в ванную комнату. Замечает, что его зубная щетка все еще тут, и это невероятным теплом согревает его тело, расплываясь глупой улыбкой на лице. Снимает разорванную рубашку, скидывает брюки и белье и встает под теплые струи воды, смывая с себя тяжелый день.       Щеки начинают пылать яркой краской, от воспоминаний о том, чем он был занят в последний раз в этой ванне. Зуд в заднице и поднявшаяся температура тела говорят о приближении течки, и ослабев от долгого нахождения в воде, на трясущих ногах он движется в спальню. Находит футболку Юнги и, нацепив ее на голое тело, скрывается под большим одеялом на кровати. Юнги сказал, что вернется завтра, поэтому он успеет принять подавители и не скулить в его присутствии. А пока Чимин дышит его запахом, уткнувшись носом в большую подушку, что пропахла сочным яблоком, и проваливается в беспокойный сон.

***

      Если бы не выходка Чимина, то дела Юнги завершились бы той же ночью. Потому что альфа, которому он лично отрезал кисти рук, а потом всадил пулю в лоб, был человеком не простым. Взамен потери правой руки главаря японской мафии, Юнги пришлось отдать контроль одного из портов для переправки груза. Можно было бы решить вопрос и не мирным путем. Юнги смог бы дать отпор, но ему так не хочется очередных неприятностей, он так не хочет разжигать войну меж двумя крупными картелями. После череды печальных событий и потерь ему хочется забыться, спрятаться, а не воевать. Тем более, когда рядом Чимин. Омега, что находится в его квартире уже второй день. Альфа внутри рычит от желания обладать омегой, оставить на каждом миллиметре кожи свои следы, пометить, сделать своим. Юнги до того взвинчен, что не сразу понимает, что вибрируют не только его нервы, но и телефон в кармане.       — Слушаю, Сон.       «Тут такое дело…» — мнётся бета на том конце.       — Ближе к делу.       «Пак Чимин. Ему нездоровится, но он просил не говорить вам. Он… он дал список лекарств…»       — Он простудился? Купи всё необходимое, Сон. Я буду только к ночи, — обеспокоено говорит Юнги, откидываясь на спинку сидения машины.       «Нет. Дело в том, что в списке есть подавители» — произносит охранник, и Юнги застывает на минуту. У Чимина течка. И он сейчас в его квартире. Наверняка, в его одежде. И, наверняка, запах персика сочится из всех дверей и окон. Он буквально чувствует, как оседает любимый аромат на кончике языка, проводит им по засохшим вмиг губам и вздыхает раздраженно. Почему Чимин сам ему не позвонил? Он ещё ни разу не звонил ему.       — Упрямый, гордый, дерзкий и совершенно невыносимый омега! — произносит сквозь сжатые губы и добавляет более четко, — никуда не иди.       Альфа трогается с заправки в черте города; он конечно хотел завершить все дела, но течный Чимин в его постели напрочь сбивает все оставшиеся крупицы здравого смысла. Повторяет в голове все, что хочется высказать Чимину, хоть что-то, чтоб не думать о том, насколько сейчас тот чувствителен. Но это что-то очень быстро тает по мере приближения к дому.       — Подавители ему подавай, видите ли. Ещё хватило наглости попросить, чтобы мне не говорили, — Юнги заглушает двигатель и кидает ключи охраннику, чтобы загнал машину на парковку. Стоит дверям лифта открыться, как Юнги чуть не лишается рассудка от запаха, что ударяет в голову. Тихонько заходит в квартиру, старается производить как можно меньше шума и двигается прямиком к источнику аромата.       Чимин лежит на кровати поверх одеяла, отчаянно прижимает к себе подушку всеми конечностями, будто пытается слиться с ней, и что-то бормочет в полудреме. На нем только футболка, что еле прикрывает упругий зад, волосы прилипли ко лбу, а губы все повторяют имя альфы.       Юнги стоит, засунув руки в карманы брюк, и просто любуется. Альфа внутри урчит довольно, в предвкушении слиться с жарким телом, до которого рукой подать. Чимин выпячивает губы и морщит брови, делает глубокий вздох и, наконец, открывает глаза.       — Проснулась, спящая красавица? А я тут подавители купил тебе, — кидает на кровать длинную ленту презервативов. Чимин смотрит то на альфу, то на ленту, хлопая длинными ресницами. — Что? Маловато?       — Я бы предпочёл тебя в себе без этой гадости.       Юнги ожидал любой колкости и был готов к любому ответу, но услышанное заставило вовсе потерять дар речи. Вот он! Его омега! Такого безбашенного Чимина он и полюбил. Непоколебимый Юнги, который всегда находится в равновесии, теряется от одной фразы Чимина. И это постоянно происходит рядом с ним.       Чимин встаёт на колени и одним взмахом руки сметает ленту на пол. Подползает ближе, а аккуратный член, выглядывающий из-под футболки, сочится естественной смазкой. Юнги от этой картины громко сглатывает, во рту образовывается пустыня, формируя пылающую сухость колючим комом. С жадностью впитывает аромат, от которого требовательно ноет низ живота.       Юнги пускает руки свободно гулять по желанному телу и неотрывно смотрит в глаза, зрачки которых отражают свет. Тонет в этих глазах, настолько глубоких, что в них, кажется плещется вечность. Задирает край футболки и откидывает её в сторону, открывая вид на выпирающие ключицы и затвердевшие соски. Уши ласкает громкий скулёж Чимина, когда он цепляет и царапает кожу клыками.       — Молчи. Просто ни слова… — произносит Чимин, с трудом соображая. Тело же его безоговорочно подчиняется настойчивым прикосновениям мужчины. Он дышит прямо в губы альфы, чувствует его улыбку и сам расплывается в такой же. Они буквально дышат друг другом, будто воздух, передаваемый влажными блестящими губами, это последние крупицы кислорода во вселенной.       Чимин неотрывно смотрит на Юнги. И то, что он одет, ему не нравится. Спускает пиджак с плеч альфы, и он скользит, оседая у того в ногах. Вслепую расстёгивает мелкие пуговицы, что не поддаются дрожащим пальчикам, и Юнги сам стягивает рубашку одним слитным движением. Ухмыляется, когда аккуратные пальцы справляются с его ремнём, вытягивая его из шлевок и накручивая на ладонь.       Облегчённый рык вырывается наружу, когда его достоинство наконец выскальзывает на свободу из тесных боксеров. Соприкосновение губ запускает необратимый процесс, выбивая из лёгких воздух и туманя рассудок. Юнги, не разрывая поцелуя, укладывает Чимина на кровать и целует, будто давно страдающий от жажды зверь, что добрался, наконец, до воды. Омега притягивает альфу ближе, хотя, казалось бы, куда ещё. Его член трется о член Юнги, и только от этого Чимин готов позорно кончить.       Нежный поцелуй становится глубоким и жарким, руки оглаживают каждый сантиметр сладостного тела. Зубами цепляет подбородок Чимина, вбирает в рот нежную кожу шеи, оставляя на ней отметины, которые так кайфно видеть на его теле. Накрывает один сосок и сжимает его зубами, побуждая омегу выгнуться в спине, отрываясь от покрывала. Громкий стон заставляет член дернуться в нетерпеливом желании слиться с жарким телом.       — Какой чувствительный, — произносит Юнги в раскрытые губы, — ты и понятия не имеешь, насколько вкусно пахнешь.       — Я достаточно растянут. Юнги, я не могу больше, — скулит парень альфе, который вспыхивает от желания грубо и жестко вытрахать омегу, но не настолько, чтобы причинить боль.       — Ты такой развратный, Чимини, — водит пальцами вокруг пульсирующей дырочки, что сочится смазкой, мучает сладостным ожиданием Чимина и тянет губы в ухмылке. — Ты так течёшь, что никакая смазка тут не понадобится.       Происходящее сводит с ума; омега под ним елозит, раскрываясь и подчиняясь ему. Влажные губы мажут по выпирающей бедренной косточке, переходят к внутренней стороне бедра и выцеловывают, оставляя яркие отметины. Смакует сдавленные стоны, прокусывает нижнюю губу и чувствует дрожь омежьего тела.       Переворачивает Чимина на живот и проводит пальцами по каждому позвонку, спускаясь к пояснице и ниже и сжимая в ладонях пружинистые половинки. Проводит пальцем между ними, собирая смазку и распределяя её по своему налитому члену, что стоит колом. Влажная головка касается растянутого входа, и качнув бёдрами Мин входит одним толчком, ловя кайф от сладкого стона с опухших губ омеги.       Чимин задыхается в наслаждении, краем сознания понимая, что бесповоротно погружается в свои чувства к Юнги. Влюбляется в того, кто так умело обращается с ним, заставляя мурашки бегать по спине. Уверенные и сильные руки альфы фиксируют бедра, принося приятную боль. Каждое движение Юнги доводит его до дрожи, каждое прикосновение отправляет импульсы по телу, будто он превратился в комочек оголенных нервов, которыми Юнги управляет так ловко, дотрагиваясь везде и не оставляя без внимания ни одного местечка. Выпускает на волю блаженные стоны, что с каждым резким движением альфы меняют тональность, отчего Юнги рычит, будто зверь, добравшийся до добычи. Переворачивает его на спину и вколачивается сильнее, вжимая своим телом в матрас. Волосы прилипли ко лбу и пот капает прямо на Чимина.       — Юнги-я, — приобнимает альфу за плечи, широко распахнув глаза, смотрит вопросительно, чувствуя как набухает узел, — что ты делаешь?       — Делаю маленьких Минов, есть возражения? — скользит губами по шее, ощущая скорую разрядку.       — Чёрт, — протяжно стонет Чимин, когда зубы альфы впиваются в кожу. Практически теряет рассудок от нахлынувших острых ощущений. Тянет руки к своему возбуждению и кончает следом за альфой, пачкая их животы белесыми каплями. Замирает, когда альфа погружает в свой рот его измазанные в сперме пальцы, пробуя на вкус. — Ебааать!       — Ты такой сладкий, Чимин-и, — ухмыляется, выпуская пальцы из плена.       — Перестань! Зачем ты…       — Прежде чем ты ляпнешь очередную хуйню, я уточню, — не даёт ему закончить, поглаживая покрасневшие щеки, — ты — мой омега, и тебе никуда не деться от меня. А теперь, просто ложись, — прерывает вопросы, что готовы нескончаемым потоком вырваться с таких манящих губ.       Юнги медленно ложится на бок, максимально стараясь не беспокоить узел, и обнимает Чимина.       — Мы поговорим потом, а пока просто расслабься.       Юнги накрывает пунцовые губы и Чимин отвечает, раскрывая губы и впуская язык. Своим языком касается чужого, лаская и посасывая. Юнги вплетает пальцы в длинные чёрные пряди и легонько массирует кожу головы, от чего Чимин мурлычет ему в губы, как довольный котенок.       Весь остальной мир перестает существовать, он сузился до размеров этой спальни, где они ещё проведут много бессонных ночей. Они будто перенеслись в другую вселенную, где есть только Чимин и Юнги. И звезды в ней шепчут, что мечты начинают сбываться…