Конец молчания

 Слова стоят меньше, чем дела. Джотаро скуп на них, как и на выражение эмоций. Его набор простой: гнев, страх, печаль, волнение, счастье, любовь. Но и эту колоду он редко разыгрывает в полном объёме. Джотаро всё больше «рубашкой» к людям ходит, то есть своей невозмутимостью и непомерной крутостью. А все вокруг – наоборот. Вечно болтают, ни о чём и без надобности, и за этим шумом не разбирают даже, что Джотаро им на самом деле говорит. Слышат то, что хотят слышать. С Какёином можно молчать. Редко удаётся заводить друзей, если ты самодостаточен, как атомный реактор. Их объединяют вещи, которые отсекают от них любых других людей. Принципиальная приверженность униформе, например, внешняя надменность, и, разумеется, станды. Джотаро весьма повезло, что Нориаки Какёин пытался его убить. Если это был единственный способ судьбы свести их – грех жаловаться. В итоге Джотаро спас Какёина от позора потери контроля. Наверное, поэтому Какёин сказал «я пойду с тобой». Он Джотаро сразу понравился, то ли из-за ладной внешности, то ли из-за этой неожиданной открытости. Хочешь стать кому-то другом – вытащи у него паразита из башки. Интересная у человека природа. Если ты решил, что теперь ты «с кем-то», границы «я» незаметно и гибко изменяются, и вот оказывается, что приятно идти бок о бок в молчании; приятно смотреть на что-то и знать, что кто-то, близкий тебе, тоже это видит; приятно знать, что в бою обязательно прикроют, хоть собственным телом. У Какёина много достоинств. Аналитический ум, например. Джотаро нравится, когда соратник сначала думает, а потом делает и ещё немного думает. Не в пример старым хитрым болтунам или пылким французам, работающим на инстинктах. Хитрости Какёину тоже не занимать, но это Инь, что присутствует в нём в целом, в довольно изящном для боевого парня теле, в его повадках. Повадки у Какёина те ещё. Он откровенно жесток – уровень симпатии ниже порожка. Рвёт врагов буквально – буквально, - на части, издевается над ними морально и физически, при этом без какого-то видимого садизма. А потом довольно оправляет форму. И Джотаро улыбается. Какёин улыбается ему в ответ. Они видели, в какое мясо могу превратить своего врага. От этого улыбка ещё приятнее. У Джотаро Куджо простой набор эмоций, и он сразу улавливает, когда что-то меняется. Но что с этим делать, не знает. На набережной тепло, заходящее солнце льёт золотой свет на лица, отражается в витринах магазинчиков и стёклах пролетающих машин. Им хочется отдохнуть, и они находят свободную лавку. Какёин усаживается первым, ему не надо ждать Джотаро, спрашивать, координировать действия. Джотаро идёт следом, в левой руки упаковка с двумя пластиковыми стаканчиками айс-лате. Айс-лате не залечит отбитые почки, но когда-то ведь, в детстве, от тех же конфет становилось легче. Волосы у Какёина на затылке взмокли, влажный «хвост» чуть темнее, неохотно ёрзает по высокому воротнику формы. Мысль вертится и вертится у Джотаро в голове, почему бы и нет, почему бы и да, назойливая мысль, он уже пытался отгонять её, но мысли, увы, не размозжить кулаком. Поэтому, Джотаро дотрагивается первым. _Так_ дотрагивается первым. Щурится от солнца, кладёт руку Какёину на шею, большой палец ближе к позвоночнику, пятерня мягко сдавливает мышцы, тянущиеся от шеи к плечу. Джотаро чувствует: Какёин вздрагивает, мышцы напрягаются, и без того забитые от нагрузок. Джотаро слышит: набирающий силу и тускнеющий стон. Непроизвольный, от удовольствия, рождается в груди, вверх по горлу и выходит протяжным «м». Джотаро пробирает. Тривиально, ёкает сердце, а затем ёкает и тяжелеет внизу живота. Джотаро чуть сильнее сжимает пальцы, хлопает – вместо объяснения, мол, дружеский жест, все так делают, нарушают интимное пространство без предупреждения, - и отпускает. Он садится на лавочку рядом с Какёином, дистанция обычная, и обычная она именно потому, что тщательно ощутимая; он ставит бумажный держатель со стаканчиками на асфальт, берёт свой и с шумом потягивает айс лате через трубочку. Глаза у Какёина закрыты. Моря не слышно из-за стука в ушах. Здоровые люди думают об опасности смерти только перед смертью. Действительно _думают_, чтобы испугаться, запаниковать, побежать. Будь оно иначе, никто не поехал бы в этот сраный Египет. Автостопом по долбаёбам. Так себе приключеньице, если разобраться. Они вечно избыты, ранены, вымотаны. Не разваливаются только благодаря волшебным спидам от фонда Спидвагона. И желанию закончить начатое. Скольких людей вперёд двигает одно лишь такое желание? Какёин лежит на земле, распластанный после удара противника. Джотаро знает, что он может встать сам, но раны, порезы, ноющие мышцы – он протягивает Какёину руку. Рука – единственное, что не скрыто школьной формой. У Джотаро характерно сбиты костяшки пальцев, как и положено парню, разбирающемуся с проблемами при помощи кулаков. Он сам ощущает это очень ярко, когда Какёин принимает его помощь, и его пальцы совсем лишним движением оглаживают Джотаро пальцы и тыльную сторону ладони. Грубые руки. Джотаро почти стыдно, но жар разливается внутри не от стыда. Они молчат, и это, как всегда, очень удобно. Вот только, что им теперь делать? Джотаро и Какёин пятьдесят дней вместе. Каждый, возможно, последний, но, эй, мы ведь не думаем о смерти, пока она не подмигнёт. Поэтому Джотаро и Какёин позволяют себе не торопиться. И молчать. Козырёк кепки добавляет Джотаро пятьсот очков к крутости, тысячу к загадочности (что за фигня с этим затылком?..) и прячет его нехитрую мимику. Какёин замечает разницу: с друзьями Джотаро более открытый, но дед редко удостаивается открытого взгляда, не исподлобья. Какёин замечает такие детали, потому что знает разницу, а это о чём-то да говорит. Он специально не отводит взгляд, когда Джотаро смотрит ему в лицо. Обоих будто обжигает в такую секунду. Ты приглашаешь, но понимаешь ли сам, к чему? Есть жизнь внутренняя и жизнь внешняя, и у Джотаро с Какёином после отъезда из Токио обе стали весьма насыщенными. Ни дня без новых впечатлений и возможностей: машины, лодки, гужевой транспорт, ассасины, идиоты со стандами, жадные торговцы, непонятная еда, случайные бандиты и добрые, быстро погибающие люди, оказавшиеся не в том месте. Битва с противником может длиться несколько часов, они кажутся сутками, если вызов особенно сложен, жизнь на кону, но мысленные картины, пролетающие в голове за секунды, кажутся такими же длинными, как жизнь. Они прожили лет по шестнадцать, сознательно, но есть, с чем сравнить. Они не обсуждают все эти мелочи: как липнет взгляд, как тянет в ту же комнату, как хочется прикоснуться без особой причины, предпочтения друг друга, подтексты. Они не обсуждают, они молчат, и тревога и неловкость от этого меньше. Молчание привычно, и оно сминает неловкость. Школьная форма служит своеобразным щитом. Держит в строгости, претендует на уважение, прямые линии такие же честные, как сердце. Старший Джостар всегда делит комнату с Абдулом, а Польнарефф, как пятая нога, то спит в отдельной, то тащит свой мешок со шмотьём к кому-нибудь третьим. Спит на раскладушке. Дорогой раскладушке, за которую платит фонд Спидвагона, но всё же. Однажды, ближе к Египту, комнат три, звёзд у отеля минус две, и Джотаро с Какёином снова делят одну на двоих. Ночи жаркие, от них душно, как от раскалённых камней, и распахнутые балконные двери не особо помогают. Школьная форма – это щит. - Не могу больше, - говорит Какёин, и, чтобы он ни имел в виду, это звучит не как жалоба, а как окончательное решение. Он снимает пиджак, брюки, рубашку, майку, вешает всё на плечики с солдатским перфекционизмом, и он смотрит на Джотаро, расстёгивая каждую из этих грёбанных пуговиц. Скрипящее радио шипит поверх новостей на языке, которого никто из них не знает. Джотаро легче, он никогда не парился с тем, чтобы застёгивать пиджак. Если Какёин разделся, то и он, Джотаро, должен ответить тем же. Обнажённое тело означает доверие, особое доверие, а Джотаро не хочет оскорбить Какёина неуважением. Он проходит мимо, возмутительно голый, звенят цепи, пряжки ремней, значки; напряжение, намерения, мысли, в комнате воздуха не осталось, хоть топором обтёсывай сексуальную невысказанность, и так же вешает свои чертовски возмутительные тряпки на плечики. Какёин не обращает внимания, смотрит в окно и не дышит. Джотаро берёт полотенце и идёт в душ. Дефилирует в чёрных, конечно же, боксерах, ни в коем случае не отступает. Джотаро кажется, что он потеет ещё в душе, до того, как обтирается полотенцем. С людьми сложно. Если вопрос стоит не о том, чтобы просто дать по морде. Сложно, если вопрос о том, что стоит, и кто должен дать. Джотаро смывает грязь и не может решить, как далеко ему заходить. Проклятая японская щепетильность, никогда бы в себе не заподозрил, но вот же, стоит, с полотенцем на плечах, и борется с собой. Его нахлобучивает тысячами установок, что достойно уважения, а что – нет, что он может себе позволить по отношению к Какёину, и что он, собственно, сам готов сделать. И как бы не пожалеть. Как вообще объяснить, что ничто не покажется ему позорным? Джотаро долго думал, что знал Какёина достаточно хорошо, но об этом они, кажется, зря молчали. Поэтому, вернувшись к Какёину, Джотаро так и говорит: - Тебе придётся сказать мне, что конкретно ты хочешь. Потому что _я_ много чего хочу. Обозначь лимиты. Кепки нет, прямой взгляд, с зачёсанных назад волос капает вода. Прямые линии. Какёин краснеет, но, оказывается, что хочет он, для начала, чтобы Джотаро на него лёг. Весь. Потом Джотаро понимает, что кровати сдвинуты. Какёин сдвинул их, пока Джотаро был в душе, совершенно бесшумно. Это становится неважно, потому что в конечном итоге они сваливаются на пол, и Джотаро и Какёин попеременно хватаются то за борта, то за ножки мебели, среди прочего, когда смутная мысль мелькает, что рёбра помяты, кровоподтёки не прошли, и может быть больно. Радио шипит, за стенами всё одно слышат стук и стоны. Школьная форма - это отличный щит. Почти наглухо застёгивается, не видно синяков и засосов. Кровати они будут сдвигать во всех следующих отелях и ночлежках, и спальные мешки класть ближе, чем обычно. Так можно было протянуть руку, коснуться волос, губ, плеча, неважно, потому что под сексом было ещё одна потребность, значительно более сильная и ноющая, которую постоянно нужно было удовлетворять, с того самого момента, как они прижались кожа кожей. Получив один раз, невозможно было уже отказаться. Если другие рыцари звёздной пыли и авантюрного транжирства что-то и замечали, то отменно отводили глаза. У Джотаро и Какёина было преимущество: они могли позволить себе совершенно не заботиться о будущем. Какёин, при других обстоятельствах, был бы знатной сукой, но Джотаро повезло, и поэтому Какёин идеален. Он быстро перестаёт краснеть, наверное, быстрее, чем сам Джотаро, и вместо того, чтобы просить, делает, как ему хочется и когда. Джотаро быстро понимает, что целовать можно и нужно, и губы, и шею, и живот, и что Какёин никогда при этом не будет лежать, распластавшись по кровати, а полностью оправдает свой станд, обвивая Джотаро ногами и руками. Иногда Джотаро подозревает, что пальцы у Какёина под напряжением, ведь не может же так прошибать каждый раз, до звона в ушах и других частях тела, от простых прикосновений. Чутких, властных прикосновений. У Какёина под формой оказалось не только сравнительно изящное тело, но и обезоруживающая открытость. Падок на тактильное удовольствие, ластится навстречу рукам, толкается бёдрами, одно сплошное «да» и «потрогай меня здесь» в человеческой оболочке. Всё равно что огонь в руках держать. Джотаро пару раз кусал его, за соски, за плечи, от просто отчаяния, что крышу таки сорвёт, и снова слышал то протяжное «м». С кем-то другим, думает Джотаро, было бы не так. Собственно, с этого всё и начиналось. Какёин всегда был один, и ему от этого, глубоко в душе, было плохо. А Джотаро ни перед чем не останавливался и не склонялся, но боялся покалечить кого-нибудь не по своей воле. На самом дне сердца у Джотаро селится страх. Страх, что однажды ума и силы Какёина окажется недостаточно, и он умрёт. В ту ночь Джотаро целует шрамы, пересекающие Какёину глаза, и не останавливается, пока Какёин, разозлившись, не опрокидывает его и не седлает сверху. Страх приходится удавить, чтобы Какёин не прекращал стонать, оставлять на Джотаро засосы и, когда они оба в глухой школьной форме, смотреть в глаза с открытостью, от которой сердце разрывало грудь обжигающей сверхновой. Какое бы дерьмо ни случалось, у них была спина друг друга. Джотаро улыбался, Какёин улыбался в ответ. С Какёином Нориаки можно было молчать, можно было идти в бой и трахаться до звёзд перед глазами. Джотаро будет горевать о нём позже. Сначала разнесёт Дио череп, уладит дела, а потом будет горевать. Может быть, горе его не убьёт.