Гнилая кровь

Если только хронометр не врал, сенанима Интенса, старшая дочь пустоты, вместе со своей небольшой свитой прибыла в Сангфламо два дня назад. Она сняла комнатку в скромной, но с виду достаточно уютной гостинице, и все это время отсыпалась после трех беспокойных декад — до города они добирались, нанявшись в охранный отряд, сопровождавший торговый обоз, и времени на полноценный отдых у нее не было. Венто, Иво и Лаэда еще сутки назад должны были прийти, чтобы разбудить ее, но, видимо, были слишком заняты, тратя полученные за охрану живого товара деньги. Ничего удивительного: в городе было чем заняться. Горячие источники Сангфламо, мужчины и женщины, за связку монет готовые провести время с младшими детьми пустоты, прислуживавшими своим старшим оскверненным собратьям — мало ли что могло задержать их… Интенса решила, что на этот раз простит им столь пренебрежительное отношение к ее приказу. Преданность проще всего купить снисходительностью и щедростью, а еще дорогими подарками. Торговцы нехотя, но без возражений продавали ей украшения и одежду для слуг гораздо дешевле, чем продали бы человеку. Иногда из-за того, что считали своим долгом перед Творцом удовлетворение прихоти сенанима, иногда из-за того, что знали: сенанима может убить любого, кого сочтет необходимым лишить жизни, и не понесет за это никакого наказания, потому что имеет право игнорировать написанные людьми для людей законы. Вытянувшись на постели, она задумчиво рассматривала бутыль с жидким светом. Тусклые лучи восходящего весеннего солнца едва пробивались между плетением толстых занавесок, и лишь темно-красное приглушенное свечение озаряло комнату, становясь то чуть ярче, то чуть слабее. Мелкие искры вспыхивали и угасали за толстым стеклом. На дне бутыли темнели несколько кусочков железной руды: там, где недра скрывали ее месторождения, дикий жидкий свет разливался шире, чем может охватить человеческий глаз, и в затопленных им низинах можно было утонуть. Конечно же, после того, как она покинет город, и эту бутыль, и постельное белье вместе с кроватью, и сундук, в который она сложила одежду, и все то, к чему ей приходилось прикасаться, сожгут или вывезут за город, чтобы сбросить в одно из таких болот. «Для того, чтобы лишиться человеческих начал, недостаточно просто прикоснуться к тому, к чему прикоснулась я. Но, похоже, здесь это до сих пор не усвоили, и вряд ли когда-нибудь усвоят…» — подумала Интенса, отбросив в сторону одеяло. Иво однажды признался, что не понимает, почему она, такая красивая, стала сенанима. Высокая, хрупкая на вид, с правильными чертами удлиненного лица, она была привлекательной по меркам касты, к которой принадлежала при рождении, более изящной и женственной, чем большинство женщин-мисформай. Светлые волосы, обычно заплетенные в короткую толстую косу, и характерная для отродий крайнего юга нежно-розовая кожа подчеркивали яркость разноцветных глаз. Много лет назад они были одинаковыми, золотисто-желтыми. Внешность многих добровольно осквернивших себя менялась: у кого-то выпадали или седели волосы, другие начинали расти и за пару недель становились на голову выше, чем были, третьи становились значительно крепче физически. Ее левый глаз сделался голубым, таким же голубым, как небо Бланкфлоро, города, куда она пришла с противоположного конца света для того, чтобы отдать свою жизнь в руки нерожденного брата Творца. Воспоминания о том, что заставило ее впустить в свою кровь заразу, стерлись вместе с памятью о детстве и юности. Накинув на плечи легкую куртку, Интенса заколола ее под горлом брошью с фальшивым самоцветом, оставив обнаженной грудь. Когда ее спрашивали, что заставило ее избрать столь ужасную долю, она рассказывала истории об отце-насильнике, о покойном муже и о погибших детях, о погибшем отце и муже-насильнике, о покойных детях и о бесплодии, о смертельной болезни и о разбитом сердце. Всякий раз они были разными и всякий раз они были выдуманными. *** Может быть, все началось тогда, когда одна из жительниц маленькой деревни, прилепившейся к берегу одного из теплых озер крайнего юга, нашла в тундре незнакомое растение, маленький безлистный кустик с ягодами, словно из жидкого света, и попробовала один из этих источающих сладкий аромат плодов. Может быть, кто-то выловил необычного водяного червя, больного на вид, но проигнорировал ряды ядовито-пурпурных наростов на его кольцах и приготовил его для себя и своей семьи. Или, возможно, кто-то отдавался поклонению нерожденному брату Творца с таким пылом, что купил у торговца редкостями источник скверны и заразил всех, кого знал. Каким бы образом ни проникла гниль в тела людей, итог был одним: все они умерли. Но умерли по-разному. Увидев вдалеке дома, Интенса остановила гигабирдо, спрыгнула со спины исполинской птицы и свистом приказала ей усесться на землю. Дальше лучше было идти пешком — не все мертвые были глухими, а ездовые птицы крайнего юга не могли и шага ступить, не издав трубный рев. Сырой ветер трепал полы куртки и выбившиеся из косы непослушные локоны, мелкие капли дождя разбивались о щеки, тяжелый кастет на левой руке как будто превратился в кусок льда, правая сжимала рукоять грубо выкованного кинжала — для южан оружие, которое убивало на расстоянии, было оружием, достойным только последнего труса. Через пару шагов обутые в высокие сапоги ноги по щиколотку погрузились в грязь размытой дождем грунтовой дороги. «Ничего, погреюсь, когда все здесь сгорит…» — подумала она, прислушавшись к нестройному хору беззвучных голосов. Из всех разумных существ лишь сенанимай слышали этот хор и могли осознать, что именно они слышат. Приблизившись к рядам каменных строений, в окнах которых некому было зажечь свет, Интенса закрыла глаза и направилась на зов, который привел ее к небольшому частному дому, обнесенному высоким забором. Перебравшись через металлическую решетку ворот, она пинком открыла незапертую дверь и шагнула в парадную комнату, где нашли свою смерть все жители деревни. Распадающаяся под воздействием кислотных соков плоть не переживших преображение мужчин и женщин стала пищей для тех, кому повезло меньше. Их было не меньше десятка, этих сохранивших человекоподобный облик, но утративших разум существ. Волосы и ногти гнилых, сгнивших изнутри, а не разложившихся, как обыкновенное мертвое тело, выпали, скользкая блестящая кожа, приобретшая неестественный голубоватый оттенок, тускло светилась в полумраке. Некоторые из них льнули к раздувшимся трупам, медленно переваривая их в своих объятиях, другие копошились вокруг вытянувшейся на одной из расставленных вдоль стен накрытых подушками лавок гнилой, которая, видимо, заразила их всех. Они медлительно отталкивали и теснили друг друга, чтобы слизнуть немного гнилой крови, фосфоресцирующей жидкости, вытекающей у нее изо рта. Интенса поморщилась, ощутив пробивающиеся сквозь тяжелый запах сытной трапезы знакомые сладковатые нотки. Переносчиками становятся задолго до преображения, и тех, в ком уже поселилась гниль, она могла отличить по этому аромату, невообразимо притягательному для людей и вызывающему отвращение у тварей ее касты. Здесь, в гнезде, воздух казался липким и густым, окажись на ее месте кто-то другой — и он, лишившись собственной воли, слился бы с этой ложноживой массой, чтобы преобразиться или стать пищей. Зависть царапнула сердце, когда она представила себя одной из гнилых. Они не осознавали себя, руководствуясь лишь общим инстинктом распространения гнили, но по-прежнему могли испытывать весь спектр ощущений, присущих людям: примитивная радость совокупления с себе подобными или с людьми, блаженная сытость, ленивое наслаждение сном и бесконечными часами апатичного безделья. Они не могли съесть ее еду, отнять ее деньги, не могли убить ее. Но они существовали. Их ноги ступали по той же земле, по которой ступали ноги Интенсы — по ее земле. Они дышали одним с ней воздухом — ее воздухом. За это, а еще за то, что сама она должна была закончить иным, куда более отвратительным и противоестественным образом, рано или поздно потерпев поражение в бесконечной битве за собственный разум, Интенса ненавидела их еще сильнее. — Не ожидала, что вас тут больше троих… — насмешливо произнесла она, обнажив клинок. Белесые глаза одного из дремлющих созданий широко распахнулись, лицо исказилось почти осмысленным выражением тревоги. Вялость внявших немому возгласу страха гнилых сменилась общим гневом, они закопошились, словно насекомые, выпутываясь из объятий друг друга, нехотя отрываясь от полупереваренной пищи. Интенса рассмеялась так, как могли смеяться лишь возлюбленные дети пустоты. Этой кучки не до конца преобразившихся под благословением нерожденного брата Творца существ было недостаточно, чтобы напугать ее. Но их было достаточно для того, чтобы ее разозлить. — Вас не должно быть в мире, в котором живу я! — с вызовом в голосе прорычала она и тут же вскинула кинжал, по рукоять погрузившийся в грудь набросившегося на нее первым гнилого. Все еще распластанная на пропитанной гнилостной жижей и собственными тлетворными выделениями скамье молодая женщина закричала так, словно острие вошло между ее маленьких, как и у большинства мисформай, грудей, и неуклюже приподнялась, готовая присоединиться к своим братьям по гнили. Видимо, сообразив, что добыча не так проста, как им показалось, те начали медленно окружать Интенсу. Она невольно попятилась, когда увидела в руке одного из них широкий зазубренный нож для разделки червей. Некоторые навыки не терялись после смерти — те, что помнило само тело, и, конечно, это существо было готово защищать свою фальшивую жизнь с оружием в руках. Словно участь гнилого того стоила. Борьба была короткой и неравной. Интенса проткнула сердца двоих кинжалом, кастетом расколола череп третьей, перекатилась в сторону, ловко подсекла ноги четвертому и тут же кувыркнулась вперед, уходя от смертоносных объятий пятого, истекающего пищеварительным соком из всех отверстий тела и пор светящейся кожи. Замерла, вскочила… и увидела, что ей в лицо летит кулак шестого, а вооруженный ножом седьмой готов прийти ему на помощь. Сталь звякнула о сталь. Белесые глаза вооруженного гнилого растерянно вытаращились, когда Интенса, увернувшись от атаки сочащегося кислотой собрата, тяжело упавшего на ковер, ловко отбила его оружие своим клинком, на вид слишком массивным для женской руки. Выхватив нож из его руки, под ставшие невыносимыми визг и рев она вогнала лезвие в лоснящуюся от фосфоресцентной слизи шею, чуть ниже уха, а потом, не теряя ни секунды, успокоила жаждущего свежей плоти гнилого. Прозрачная испарина едкой жидкости окрасилась голубым, когда гладкая голова с оттопыренными, характерными для мисформай ушами, треснула под широким деревянным каблуком ее сапога. Для него этого оказалось достаточно, но троих других, чье преображение зашло чуть дальше, остановил лишь металл между ребрами. Не прекращая вопить, последняя оставшаяся гнилая поднялась, наконец, со своего ложа. Ее движения казались более неуклюжими, чем у всех остальных, но за этой неуклюжестью была видна пугающая, нечеловеческая сила. — Прости, но пора тебе вспомнить о том, что ты мертва, — бросила Интенса, и свалила набросившуюся на нее гнилую ударом закованной в свинец левой руки. Этого было бы достаточно для того, чтобы надолго вывести из строя обычного человека, это было бы как минимум неприятно для сенанима, но та, кажется, даже не заметила случившегося, и, широко разинув рот, из которого все так же вырывался нечеловеческий рев, тут же поднялась на ноги. Ничего удивительного: она единственная из всех преобразилась до конца. Из-под лоскута содранной со щеки кожи стекала полупрозрачная жидкость, заменявшая пораженным гнилью кровь, и разумное существо, конечно же, прикоснулось бы к ране, стерло бы с подбородка и шеи вязкую струйку, но разумными, — по крайней мере, так говорил опыт Интенсы — они не были. Достаточно часто она сталкивалась со мертвецами, способными произнести несколько слов, однако лишь один из них в какой-то мере осознавал себя. Остальные просто машинально повторяли бессмысленные фразы или передразнивали услышанное, подобно животным. В каком-то смысле гниение уравнивало людей разных каст, делая их одинаково сильными, быстрыми и одинаково прочно связанными друг с другом. Что-то подобное делало с ними и посвящение в сенанима, но если гнилые были своего рода частями единого целого, то сенанимай, напротив, не были частью… чего бы то ни было. Странная на первый взгляд смесь почтения, страха и брезгливости, которую не могли скрыть даже те, кто всеми силами стремился попасть в свиту, сопровождала их до самой смерти. Пошатываясь, женщина снова замахнулась и снова получила кастетом по лицу, но удар пришелся вскользь и был недостаточно сильным для того, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию с ее стороны. Тонкие голубые руки вскинулись в воздух, пальцы без ногтей вцепились в воротник короткой куртки Интенсы. Эта мерзость не могла убить ее, не могла отнять ее деньги и съесть ее еду. Но в крови Интенсы бурлила ненависть к ее голубой гнилой крови. Гнилая издала слабый булькающий звук, и на мгновение затихла, получив кулаком в живот: полностью нечувствительными к боли такие, как она, все-таки не были. Когда кастет с хрустом впечатался в ее висок, она снова оказалась на полу, но на этот раз встать уже не смогла: Интенса навалилась на нее, прижав к грязному ковру, и одним ударом выбила все передние зубы. Но этого не хватило для того, чтобы оборвать ее крик. Не хватило и еще одного удара. И еще одного. Интенса била ее, пока не почувствовала, что ее собственные пальцы онемели, и остановилась только для того, чтобы немного отдохнуть. Несмотря на то, что лицо гнилой превратилось в бесформенную массу из слабо светящейся болезненно-сиреневой плоти и обломков костей, фальшивая жизнь не торопилась покидать тело. Она больше не могла кричать, но все еще дышала, судорожно втягивая воздух ртом. Влажно поблескивающий глаз, беловатым пузырем выпирая из-под разорванного века, выглядел, точно вскормленная гнилой кровью киста, бесцветный чужеродный нарост, разрушающий странную гармонию сине-фиолетовых оттенков. Все остальные еще не преобразились до конца, поэтому о них можно было не беспокоиться. А ее лучше было окончательно обезвредить. Подобрав с пола кинжал, Интенса полоснула по ее горлу, потом несколькими резкими движениями отделила обезображенную голову от тела и отбросила в сторону, под стоящую у противоположной стены скамью, однако гнилая продолжала судорожно пытаться вздохнуть, истекая пузырящейся жижей. Присев рядом с ней на корточки, Интенса задумчиво посмотрела на приподнимающуюся и опускающуюся грудную клетку и поймала себя на мысли, что это молодое тело, вероятно, еще недавно было приятным на ощупь. Она уже полгода не прикасалась к живым телам. Кожа живых, насколько она помнила и насколько могла в очередной раз убедиться, притронувшись к собственной щеке — хотя и не могла назвать себя живой — была теплее и эластичнее холодной, мягкой и скользкой кожи гнилых. Зависть и злоба снова обожгли Интенсу изнутри, когда в памяти всплыла отдернувшая руку от протянутой ею связки монет торговка телом. О, конечно же, если бы сенанима приказала, та, как и всякая другая женщина вне зависимости от касты и положения в обществе, исполнила любое пожелание, прихоти бездушных не следует оставлять неудовлетворенными. Может быть, ей даже удалось бы скрыть отвращение к той скверне особого рода, что несла в себе Интенса, но вымученные ласки едва ли были намного лучше дающих облегчение, но лишенных удовольствия часов наедине с собой. У торговки были такие же красивые небольшие груди, разве что другого цвета, белые с россыпью золотистых веснушек, а не ядовито-голубые. Интенса обмакнула подушечки пальцев в вытекающую из артерий жидкость, обвела по кругу темно-фиолетовый сосок, затвердевший и приподнявшийся над ареолой так, как если бы гнилая была живой или хотя бы сенанима. В этой неожиданной отзывчивости обезглавленного тела было что-то забавное, и она не смогла сдержать легкого смешка. Когда пальцы коснулись ямки между выступающих тонких ключиц, гнилая чуть заметно вздрогнула. Притронувшись губами к неприятно-мягкой коже, слегка испачканной гнилой кровью, Интенса поняла, что это не просто забавно. Она запустила руку под куртку и до боли сжала свою грудь, слишком большую для того, чтобы полностью поместиться в ладонь, потом чуть осторожнее стиснула вторую, чувствуя, как прохладное прикосновение заставляет ее собственные соски твердеть. Неприятное ноющее ощущение, свернувшееся тяжелым комом внизу живота, стало сильнее, когда Интенса провела по безволосому, как у маленькой девочки, пурпурному лобку, и погрузила пальцы — два, потом три — в щель между пухлых половых губ, полностью скрывающих пару узких внутренних складок и едва прощупывающегося бугорка клитора. Мертвое влагалище, холодная, скользкая полость, было неглубоким и узким, полупрозрачная гнилая кровь, такая же, как та, что вытекала сначала изо рта, а потом из перерезанной шеи, влажно чавкала, когда пальцы Интенсы то резким толчком входили внутрь, то почти покидали тесное отверстие. Интенса сама не могла определиться, что ею движет, ненависть ли приняла столь причудливую форму, или зависть, или, может быть, что-то иное, что у нее никак не получалось четко сформулировать. Она со странной для самой себя отстраненностью вспомнила, как одна из ее любовниц, некоторое время состоявшая в свите, выгибалась и мелко дрожала, изнемогая от удовольствия, когда ощущала что-то в себе, но никак не реагировала на прикосновения к другим, обычно более чувствительным местам. Для нее самой все было намного проще. Последние капли угасающей фальшивой жизни еще теплились в теле, слабый беззвучный шум не затих до конца. В этом шуме невозможно было прочесть эмоции или ощущения — отправлялась ли группа мертвецов на охоту, пережидала ли холодные дни, собравшись в тесный клубок тел, приманивала ли добычу, он всегда оставался одинаковым: неслышимый, но вызывающий любопытство и интерес к его источнику для людей, и громкая немелодичная трель для сенанимай. Интенса не могла сказать, чувствует ли что-то гнилая, но знала, что еще несколько суток ее безнадежно изувеченные останки будут издавать этот немой зов. Тот, кто придет на него — человек или теплокровное животное, которых мало на крайнем юге — не сумеет устоять перед желанием попробовать на вкус гнилую кровь. Вероятнее всего, это его убьет, но с некоторым шансом сделает сначала переносчиком гнили, а потом и первым участником нового гнезда… Сенанима может вдоволь напиться этой крови без последствий, может отведать плоти пожирателя или с головой окунуться в тускло светящуюся субстанцию жидкого света. Его не затронет ни одно изобретение нерожденного брата Творца, потому что нельзя умереть дважды. С этой мыслью Интенса облизнула покрытые светящейся жижей пальцы и приспустила штаны, на которых отчетливо проступило влажное пятно. Светлые волосы, прикрывающие ее промежность, слиплись от насквозь промочившей белье влаги. Она поморщилась от собственного металлического запаха, смешавшегося со слащавым ароматом гнилых и тяжелой трупной вони, и, взявшись за запястье тонкой длиннопалой руки, стиснула ее между своих бедер. Крепко сжав ноги, Интенса слегка подалась вперед. Лед неживой кожи словно обжег ее теплую сочащуюся щель. Она резко выдохнула и снова сдвинула бедра, плотнее прижимаясь к ладони гнилой, снова на мгновение расслабилась, потом еще раз и еще раз, пока тяжесть и жар, разливающиеся по всему телу, не стали невыносимыми. Закрыв глаза и стиснув зубы, Интенса напряглась со всей силы — и почти застонала, когда болезненные, но в то же время дающие невероятное облегчение спазмы свели все внутри. «Если бы только кто-нибудь из вас видел меня сейчас…» — вспомнив суеверно сторонившихся ее жителей Сангфламо, Интенса рассмеялась. Да, сенанимай не подчиняются законам, написанным людьми для людей, все знают, как непредсказуемы дети пустоты, однако ее поступок был слишком нелепым, слишком безобразным для того, кто не подчинялся законам, но все еще сохранил остатки разума. Позволив смешать со своей кровью золотисто-желтую гнилую кровь, измененную, но от этого не менее гибельную, Интенса знала, что отказывается от своей человеческой сущности, но, осознавая, что рано или поздно станет худшим из монстров, никогда не думала о том, когда и с чего начнется ее собственное преображение. Иногда ей казалось, что оно не начнется никогда, ведь гнилые, пожиратели и другие чудовища крайнего юга, эти измененные нерожденным братом Творца создания, выходцы из кошмарных снов, гости из страшных сказок, изначально были похожи на нее гораздо больше, чем люди. Застегнув штаны, она подобрала с пола кинжал. Нужно было заставить гнилых заткнуться, сжечь их останки. В одном из опустевших домов нашлось несколько металлических сосудов с горючим. Стащив в центр комнаты слабо шевелящиеся тела гнилых, Интенса придавила их к полу перевернутыми лавками, и, обильно полив их и все в комнате, отошла к порогу. Колени все еще дрожали, она отхлебнула из горлышка несколько глотков: да, чистое горючее пахнет не так приятно, как изысканные ягодные вина Люмурбо, но зато оно куда крепче. Жидкость привычно обожгла горло и желудок. Еще долго Интенса смотрела на горящий дом — доски из водяного дерева разгорелись быстро и почти бездымно, несмотря на то, что все еще моросил мелкий дождь. Кроме нее и тяжелых серых туч, некому было оплакать этих людей, но ее глаза оставались сухими. Они всегда оставались сухими.