Ветряные астры сплетают лепестки

— polnalyubvi — кометы

В Спрингвейле утро не крадется — приходит без страха, с первым голосом певчей птицы в лесу. Мгновение пробуждения рощи особенно заметно на контрасте с тишиной до нее — Венти много раз вставал, чтобы посмотреть. Этим утром снова хочется, и он выбирается из постели, ласково поцеловав кончик пшеничной косы. Итер спит сладко, смотреть бы и смотреть, точно, как на рассвет над озером, но потребность идти гонит вон и Венти покоряется ей. Опускает ноги с постели, поджимает пальцы — дерево пола холодно, по лодыжкам мурашками поднимается бодрящее чувство. Бард передергивает плечами, с сожалением оглядывается — Итер уже подтянул к груди одеяло, закутался. Складочки на одеяле — сжатая в кулаке изнанка. Хорошо, что не проснулся. И Венти начинает собираться, пока видно, что за окном еще клубится ночь, и конца у нее нет, как и края. На улице тихо, только перекликаются между собой неутомимые сверчки, да светлячки взмывают, и когда он шагает — пряжки на туфлях звякают. Потом камень дороги кончается, и он скользит по траве вниз, к кромке берега, вспугивая стайки мошкары и мягко отталкивая от себя звенящих комаров — нет в нем крови для их пропитания, лучше и не пытаться укусить. Над озером ползут тени, туман вскидывается, словно белое море, и все тонет в пелене — свет, звуки, огни города на другом берегу. Где-то ржет лошадь и лает собака, оставленная на улице на ночь. И никто не отзывается в ответ — даже волки сегодня предпочитают молчать. Маленький воспитанник волков наверняка спит и видит сладкие сны, потому и его не тревожат воем. Венти смотрит вдаль, в сторону Вольфендома и Каньона светлой короны, ощущая на башмаках влагу росы и как липнет, оседает на лице белый туман. Он думал об этом много раз. Встать вот так же на площади, перед собственной статуей, отчаянно улыбнуться, — и играть, играть, играть, пока истончается тело, пока крылья рвут плащ. Улыбаться, петь и играть, не позволяя коснуться, пока из тела рвутся анемогранумы, подпевая ему. Явление Барбатоса народу, которое закончится тем, что останутся только вещи и лира, у которой от падения лопнули все струны. Он думал об этом. Он хотел этого. Иногда в его голове это случалось в ближайшей роще и без свидетелей, чтобы не забирать у людей надежду — он же не Моракс, чтобы ставить точку с такой помпой? А иногда хотелось именно что в окружении толпы, чтобы радость обретения и встречи закончилась ужасом и катарсисом у всех. Чтобы они знали — их бог мертв и вернулся к ветрам. К счастью, от идеи закончить весь этот долгий путь его отговорил Итер — сначала его появление, пробудившее любопытство. Потом и его дела. В крови этого мальчика пели песню звезды, и Венти желал послушать ее до самого конца. Этот мир принадлежал людям, принадлежал уже давно. В Ли Юэ единицы адептов остались жить, как привыкли, храня земли своего Владыки, оберегая его волю и его законы. Цисин взяли все в свои руки, защищая территории и создавая новые указания, как дальше жить простым жителям. По сути, правила остались теми же — все во имя контракта. В Мондштадте все было иначе. Барбатос не появлялся на людях уже давно в своей форме архонта. Люди привыкли жить, зная, что где-то он есть, потому что нельзя было забывать — всем воздастся. Венесса молилась и несла волю своего народа, и он пришел. Тирания тысячи лет сменилась властью народа и защитников города. Но в остальное время, что он был, что его не было во главе города — главное, что все были сыты, и тысячи ветров продолжали сплетаться над регионом. Управленцем Барбатос быть не хотел никогда — не по плечу ему такая ноша. Венти иногда думал, что было бы, узнай все, что ветра — не совсем его заслуга. Что он отодвинул льды и выцарапал у скал и камней почву, раздвинул границы во все стороны, не желая, чтобы народ ютился под колпаком, как при Декарабиане. Но Тысяча ветров принадлежали не ему, не были его заслугой уж точно — он лишь поддерживал, не желая, чтобы созданное когда-то на благо вновь оказалось незаслуженно забытым, а то и злонамеренно использованным. Оттого иногда так тревожила Царица. Что с твоим разбитым сердцем, девочка? Не думаешь ли ты с чужими силами победить лютый холод и горе своих людей, отогреть свое сердце и свою страну, скованную тысячелетними льдами? Ведь таяния льдов народ Снежной боялся даже больше, чем кары своей госпожи. Детская считалочка родилась не на пустом месте, вышла из пророчеств и легенд, видоизменилась. В шутку, но ее знал каждый снежанин с малолетства. Туман над озером, между тем, становится словно более прозрачным, и Венти поднимает взгляд выше, на небо. Небо посерело, укутанное тут и там пушистыми облаками, и все замерло. Кажется, пульс превратился в барабанный бой, так тихо стало вокруг. Затихли сверчки и перестала плескаться рыба, умолкли редкие лягушки. Мир наполнился тишиной ожидания, которое длилось и длилось. Редкие пушистые облака как-то разом заторопились куда-то прочь, и Венти знал — все в их путешествии лишь ради того, чтобы после вернуться на плодородную землю дождями. Сейчас их кромки сначала порозовели, став почти малиновыми, потом порыжели, словно небо охватило пламя. Потом брызнуло долгожданное золото и по земле поползла волна света, стремительная и безжалостная, и Венти прикрыл глаза рукой, чтобы не ослепнуть, когда из-за утесов на шпили города и ему в лицо выстрелили золотые лучи. Поднялся ветер, упруго ударив, прижав к земле высокую траву и тут же отступив. Венти жадно вдохнул его сладкую свежую прохладу, потом пошевелил пальцами в промокших башмаках, стряхнул с волос и ресниц прозрачные капельки осевшей влаги. И решительно стал взбираться обратно на горку, вверх. К селению, в котором закипела жизнь. Такая же неукротимая, такая же бесконечно прекрасная, как та, которой Спрингвейл был полон в пору до строительства Мондштадта. В пору, когда в Мондштадте всем заправляли Лоуренсы. В пору, когда среди снегов ледяной пустоши, первые беженцы башни Декарабиана пытались выжить во враждебном мире вне оков силы владыки ветра, убившего свою предшественницу ради ее сердца бога. Венти идет по улице вверх, вверх, здоровается, улыбается, а его сердце поет. Он дома, он дома, он дома. Пока Итер не ворвался в его мир, попав как раз к возвращению в город отравленного ядом Двалина, пока не взял за руку на празднике, Венти почти успел забыть, как он любит жизнь. Для того, кто веками скитался, не имея своего угла, не имея даже «карманного» измерения, как у адептов, это было словно проснуться от долгого сна. Перестать спать на улице, на деревьях и под ними, укрываясь плащом, было даже не первым шагом. Перестать жить подаяниями — не проблемой вовсе. Сложнее всего было перестать убегать от собственной памяти к другим клочкам воспоминаний снова и снова. Раньше он приходил в город только ради того, чтобы выпить, забыться и повеселиться, но у жизни с нравящимся человеком были другие приоритеты. И Венти определенно входил во вкус. Его мир, прежде охватывавший сферу интересов маленьких радостей и больших нужд целого региона, неожиданно оказался способен сосредоточиться на одном только путешественнике. Перво-наперво Итер запретил ему таскать продукты с винокурни. Дилюк о пройдохе-барде был если не в курсе, то что-то подозревал — уж больно тяжелый у него делался взгляд, когда Венти вваливался в Долю ангелов и с разудалой песней, похабной почти наполовину, будил от алкогольной дремы посетителей. Трудяги и рыцари, хмельные все до единого, воспринимали этот взрыв шума и поводов для смеха положительно. Тем более, все, чего требовал бард — купить ему кружечку вина. Одну, две… Пять? Песен Венти знал столько, что для опустошения погребов ему хватило бы пары недель, при условии, что на еду и сон он отвлекаться не будет, и что цирроз не прикончит его слушателей и спонсоров на месте — перепить духа и не умереть на месте от алкогольной интоксикации было задачей со звездочкой. Никто и не пытался. Возможно, отношение потомка родилось из того, что мордашка Венти с годами не менялась. Очень подозрительно, а уж фамильные портреты мастер Дилюк мог рассматривать сколько угодно — изображений кокетливо приодетого в парадное платье Венти там было предостаточно. Необдуманная недоработка в ту пору — однако в ту пору, других идей у архонта ветра не было. Забыть обличье друга — и, что уж врать, любимого — для Венти было, все равно, что умереть. Но время шло вперед, и не так давно Итер показал ему диковинку Фонтейна — фотокамеру. Венти был очарован возможностью навсегда сохранить на бумаге образ, который иногда заставлял его стоять перед зеркалом, судорожно проверяя, что ничто не переменилось. Теперь можно было хотя бы попытаться представить, что имеешь право наконец-то… вырасти. Итер любезно сделал сразу несколько портретов на память, обещая сохранить пленку, если вдруг потребуются копии, а Венти… Венти теперь замирал перед зеркалом, пытаясь представить: каким бы вырос его друг? Ему было семнадцать, когда он погиб, но в ту пору, это была половина жизни. Кроме того, бард был поздним цветком — у него даже борода еще не пробилась, когда они повстречались. Сегодня представить, что в семнадцать у юноши еще не сломался голос и не опушилось все, что можно, на теле, просто невозможно — Мондштадт вел сытную и счастливую жизнь, красавицы плакали над талией Венти, присматривая корсеты и туго шнуруя высокие груди. Итер брал его с собой на ярмарки и базары, и Венти открывал для себя, что репутация иногда ценнее даже платы талантом — если у путешественника кончались деньги, торговцы не гнали его вон. Заворачивали покупки, позволяли отложить на время или принимали заказ на другие дни, потому что Итер был человеком слова — и всегда приносил мору. Иногда Венти делал покупки от его имени, и, пусть и с хмыками, но получалось. Особенно это пригодилось, когда был готов дом — Венти все силы положил, чтобы раздобыть посуду и мебель. Тарелочка там, чашечка тут, столбик древесины — Итера любили, и он любил в ответ, поэтому равнодушных не было. Все давали хоть что-то, лишь бы он остался с ними. Итер оценил. И улыбнулся Венти так, словно тот — целый мир. Никогда еще барду никто так не улыбался. Венти словно перестал стоять на обочине дороги, наконец-то отправился в путь, как и все остальные. Бывшему, но не потерявшему свои силы — и без того невеликие к моменту похищения гнозиса — богу, нравились случившиеся перемены. Не все, лишь некоторые. К примеру, в его тревоге за случившееся что-то и где-то больше не было ни толики фальши — потому что он знал, кто пойдет разбираться с происшествием. В одном его потомок был прав — орден частенько на простейшие задачи выделял уйму людей, которые возвращались ни с чем. Разведка боем давала только одно — время, чтобы выбрать, какой капитан пойдет решать проблему. И если с политикой человеческой психики мог разобраться потомок каэнрийцев Кейя, укротивший даже огненный нрав Дилюка — и глубоко симпатичный Венти из-за понимания ценности винных напитков — то с проблемами вроде неожиданных порталов Бездны и всей той шушеры, что оттуда массово вылезала, справляться отправляли Итера. Рыцари по одиночке просто не могли составить достаточный боевой потенциал, сравнимый с мощью привыкшего со всем справляться единолично путешественника. Иногда везло — Венти, с ветрами следящий и слушающий обо всем вокруг возлюбленного, выдыхал спокойно — последний Рагнвиндр был верен клятве беречь свои земли от внешних врагов, и у него отлично получалось, даже не имея наплечников капитана, возить противников мордой по грязи. Орден не просто так скулил из-за его ухода, ударной мощью такого уровня не мог похвастаться никто ниже уровня капитанов, всех как одного одаренных глазами богов, и тем трогательнее было использование скромным магнатом меча, образца ненавистного ему Ордо Фавониус. Сенешаль спал и видел, как подпихнет раздавшемуся в плечах ненаглядному мастеру Дилюку еще какую-нибудь оборочку там, наруч тут, и потихонечку заманит обратно в бурлящие воды службы на благо города. Пока получалось только услышать благодарности и отказы, но он не сдавался. Дипломаты Фатуи и маги Бездны были схожи в своей опасности. Но город продолжал радушно принимать первых и фиксировать местоположение вторых, а после их, перемолотых жерновами мельницы судьбы, выплевывало на обочине. Орден, лицевая сторона вопроса, плечами пожимал — дело расследуется, просим сохранять спокойствие. Десятилетия укусов исподтишка не прошли даром — любезность, с которой рыцарь Одуванчик заместо командира и отца отписывалась от претензий, умиляла своей кристальной честностью и чистотой. Теневая же сторона, в лице мастера Дилюка, радовала невозмутимой мордой, когда вечером Кейя приходил в таверну, со смешками исподволь задавал вопрос, получал в ответ фырк и — ничуть не признак неудовольствия — виноградный сок. Венти, вездесущий, так как положение барда обязывало, только ладошки потирал. Его люди отлично жили без архонта, и до сих пор не понимали, что это так. Цеплялись, как раньше цеплялся и Венти, не знающий, хочет ли он на самом деле быть нужен, или хочет жить свободным. Свободным от своего долга. От своих обязанностей перед Селестией. Приход Синьоры все расставил по местам. Венти понял, что все еще хочет жить и любит жизнь. Понял, что долгожданная свобода приобретает какие-то уж совсем диковинные обличья — трудно не узнать ту, что на твоей земле родилась, пела песни на праздниках, любила твою землю и человека на ней. Сгорела от горя, став мстительным духом, пока не смогла вновь принять человеческий облик. А ведь Синьора и правда когда-то прекрасно пела, и, как и все, шептала пушинкам одуванчиков: «скажи Ростаму, что я люблю его, пусть возвращается домой». Это была одна из тех грустных историй о любви, которые не давали Венти сачковать, не выполняя как должно свои обязательства. Но наконец-то наступила свобода, и Венти понял, что хочет свою собственную историю любви… Тем неожиданнее было обнаружить, что его ветрами пользуются, чтобы следить за тем же самым объектом, за которым неустанно присматривал он сам. Учитывая, сколько у Сяо было шансов на счастье до Итера, потому как Венти не просто так возвращался на болота, получалось… Интересно. И бард, ничуть не колеблясь, отобрал у яксы свои ветра. Шла вторая неделя, как Сяо пользовался только своими возможностями и тем колдовством, которому обучился как адепт у адептов, у Моракса, да у своего господина, тоже, слава кому угодно, что покойному. Архонт снов был человеком — и мерзавцем, и о том, что однажды очень удачно выстрелил ему в горло, Венти не жалел ни секунды. Теперь это должно было во что-то вылиться, и Венти с нетерпением ждал, во что.

✧✧✧

Итер уже не спит — хлопочет в кухне, пытаясь насытить нетерпеливо вьющуюся вокруг Паймон. Фея считает, что это дом Венти, и Итер отказывается ее переубеждать — иначе покоя им не будет. Венти рад гостье, но не готов с ней жить — не хочет свидетелей, на что он готов рядом с путешественником. Ради путешественника. Обо всем не знает и сам Итер. Не знает, как Венти иногда слышит вздохи по путешественнику, и как пушинки одуванчиков застывают в воздухе и умирают, опаленные жаром, к силам пиро не имеющим никакого отношения. Не знает, что некоторые торговцы живым товаром, следуя за юношей с пшеничной косой, умерли, взывая перед смертью к милости Барбатоса — пока этот самый Барбатос с улыбкой сжимал руку, и воздух в легких разрывал их изнутри. Со взглядами горожан приходилось мириться, по почетному рыцарю вздыхали через одного, романтизируя образ, что, к счастью, уменьшилось почти вдвое после того, как они с Итером стали жить вместе, ничуть не скрывая своих намерений на долго и счастливо. Но от тех, кому после смерти путь только в Бездну, Венти избавлялся, не цацкаясь, иногда ловя на себе то задумчивый взгляд Кейи, потерявшего информатора, то улавливая волнение своей любимицы, Джинн. Для нее образ милостивого бога преображался, дописывая улыбке клыки, а милосердию — уточнение, что это право на милосердную смерть. Удивительно, но ее не отталкивало ничуть — лишь убеждало, что ее путь справедливого наказания за преступления верный. И лучше накажет она, чем ее бог. Венти, преподав несколько уроков, отошел в сторону — Ордо Фавониус никогда еще не работали так хорошо, как когда у них появился конкурент. Прочие отребья призадумались над своим поведением — третья сила, неуловимая и безжалостная, пугала их до истерик. Не удавалось ни отследить виновника, ни понять, как с ним договориться, и они перестали нарываться. «Барбатос слышит молитвы», — без колебаний складывали руки в молитвенных жестах монахини, когда анонимные личности проявляли расплывчатое любопытство, и то, что в начале казалось отговоркой верующих, спустя время превратилось в стройную теорию без опровержения. Венти, сев за стол, подпирает щеку кулаком — дома хорошо, Итер в лучах солнца — прекрасное видение. Тугая коса растрепалась после тренировки и душа, кончик хлещет по обтянутой штанами заднице, и в голове Венти мысли, далекие от святости — от уткнуться лицом в упругий зад, стянуть штаны и ласкать, ласкать, пока Итер не взмолится о пощаде, до почти идиллического — достать лиру и наигрывать что-нибудь, пока в голове стройными рядами встают строчки нового романса, который, как и десяток предыдущих, сообщит окружающим, что бард безоглядно влюблен в своего путешественника. Что тот — словно буря силен, уста его сладки, словно мед, тело гибко, словно камыш, а любовь к нему — горяча, как огонь. Венти влюблен в жизнь, а еще Венти влюблен в Итера, и это чувство взаимно. Только скребется иногда под ребрами что-то, и в голове — другие желтые, воистину звериные глаза, в ушах — низкий голос, и чужая боль бежит по венам кислотой. Венти хмурится, на миг прикладывает руку в груди, и тут же расслабляется. Его ветра поют, а заблудшее дитя пусть посмотрит на все, чего он лишил себя сам. Венти не будет мешать. Итер, минутой ранее замерший, точно, как Венти, расслабляет плечи и улыбается уголками губ. — Блинчики, — торжественно возвещает он, и под радостные вопли Паймон водружает на стол целую гору восхитительных золотистых блинчиком, политых маслом и сиропом сверху. Венти бросает сияющий взгляд — и думает о том, как хочет поцеловать эту улыбку. Бесцеремонная Паймон стаскивает верхний блин — и следующие пять минут Венти воюет с ней за него под смешки путешественника. В этой веселой какофонии, Итер без труда различает, насколько Венти по сердцу эта новая — другая — жизнь. Венти наконец-то обрел то, чего всегда был лишен. Свой дом. День пролетает мимо, и в голове откладывается только удивительно хорошее настроение, а еще — великое множество смеха, тепла и любви, которыми полон домик.

✧ ✧ ✧

— Лети~ над землей~ словно орел~ словно орел~ Свети~ над землей~ словно огонь~ словно огонь~ Венти наигрывает мелодию, звучащую в его голове, и неотрывно смотрит, как Итер расчесывает волосы, сидя на краешке кровати. Золотой водопад в свете лампы переливается, мягко шуршит, струится по щетке для волос, стекает на постель, на колени, на пол. Итер мягко подмурлыкивает — мелодия рождается уже второй час, Венти кропотливо записывает слова на пергамент, а музыку — на нотный лист. Низкий столик, переданный из Ли Юэ Чжун — тьфу-тьфу-тьфу чтоб сам не явился на новоселье — Ли, завален его бумагами и карандашами. Все равно смотрится подарком аристократа бедному населению, и Венти, разложивший на пол подушки и оккупировавший его, чтобы глаза не мозолил, думает, не захочет ли Итер заставить такой же мебелью их домик. Но пока ничто не предвещает, кроме того, что Итер занимается резьбой по дереву. На Итера можно смотреть вечно, чем Венти и занимается. Рукам и лире в них это не мешает, зато стихи сыпятся, как из рога изобилия. Венти, доиграв очередной куплет, откладывает лиру и берется за карандаш, чешет нос — и вносит правки в ноты. Такую красоту хочется петь дуэтом и постукивая ритм, делая темп жестче, и обязательно — из затакта. Итер с интересом приподнимает брови, когда он мычит мелодию, постукивая по краю столика, а потом — дважды быстро хлопая в ладони и щелкая пальцами, выделяя сильную и слабую долю. — Что-то совсем новенькое, — комментирует юноша. — Обычно ты не начинаешь расчеты. Венти, заканчивающий правки, стеснительно улыбается. — Обычно я записываю музыку для Собора и сборник классических, а потому забываемых баллад, который пойдет в печать. Но это не то и не другое. Это — для тебя. Итер очень мило краснеет. У него широко открываются глаза, он даже расческу к груди прижимает, словно трепетная девица. Венти, видевший много таких, и не любивший ни одну так, как любит своего путешественника, смеется, взмывает в воздух, оттолкнувшись от пола, и приземляется уже на кровать, протягивая к Итеру руки. Объятия пахнут яблочным шампунем, стиральным порошком от ночной рубашки и свежестью ветра — сережки Итера мягко светятся аквамарином. Венти ужасно жаль, что их глаза бога не могут светиться, резонируя — у Итера его нет вовсе, а у Венти — подделка, которую он сделал буквально на коленке, лишь бы вопросов никто не задавал. Зато у них есть стихии, у обоих, и когда они несдержанно сплетаются в поцелуе, не боясь ни взглядов в окно, ни чутких ушей прохожих, по комнате пробегает ветер. Венти тихо рычит, и его открытые глаза — подсвеченная бирюза. Итер смотрит в них неотрывно, не ощущая, как маленькие, удивительно сильные ручки развязывают завязки на воротнике, распуская собранную шнуром ткань, и та спадает на плечи и скатывается с них. Венти — голод по теплу, жажда любить и ласкать — оглаживает золотую от загара кожу, целует каждую родинку, каждый след от меча, заживший рубцом, и думает, почему не мог противостоять каждому, кто оставил след на теле прекрасного юноши. Они тесно сплетаются на постели, Итер стаскивает с него рубашку, и пока Венти скулит, непослушными пальцами воюя с затяжкой корсета, снимает и все остальное. — Замри, — охрипло командует он, и Венти, только подцепивший завязку банта, замирает. — В одном корсете… Небеса, какой же ты тоненький! Венти это не льстит ничуть, но он ведет плечом, приковывая к нему взгляд. Знает — похож на птичку, такие тонкие косточки ключиц, такие тоненькие запястья и лодыжки, и бедро его Итер может охватить двумя руками с запасом. Знает все это — и выдыхая без слов, тянет на себя, тянет к себе, целует, жадно сжимает член в кулаке, так, чтобы Итер захлебнулся стоном и вскриком. — Сегодня этот тоненький целый день думает только о том, чтобы снять с тебя штаны, когда ты на кухне, и вылизывать, пока не кончишь прямо на стол, — шепчет он в чужой рот, и его обычно звонкий голос звучит ниже, чем в любое другое время. — Умоляю, давай один день не пустим Паймон домой? Хочу тебя в фартуке на голое тело, стоять перед тобой на коленях и увидеть, как он задерется, когда член встанет колом, и потечет. Течет по руке — Итер возбужден до постанываний, его член — малиновая краска к кончику, и более бледное — по остальной длине. Венти целует его соски, быстро лижет, посасывает и прикусывает, оттягивает зубами — до звонкого возражения, до мерной пульсации в кулаке, когда он трет уздечку, пытаясь не рычать. Прижимает член головкой к животу, мягко сгребает яички, перебирает. — Становись лицом к изголовью, — голос Венти глухой от возбуждения. — Я сдохну, если тебя не вылижу, сейчас. Итер краснеет и Венти шлепает его по заднице, сбивая градус возбуждения. Они мнут покрывало, Венти задирает так и не стянутую ночную рубашку — в ее обрамлении попка Итера просто произведение искусства, жаль, без кружева. Путешественник прогибается, держит рубашку другой рукой и несдержанно ноет, когда Венти ведет языком от самых яичек вверх, прежде чем утыкается между ягодиц, разлизывая тугую дырочку, дразняще надавливая языком и растирая. Туго, хотя прошлой ночью они отнюдь не сразу улеглись, и Итер возился, всхлипывая из-за натертых мышц. Теперь ни следа — только Итера колотит от желания, Венти гладит его член и тот словно раскаляется прямо в кулаке. — Венти… — Итер вот-вот заплачет, его дрожащий голос — тоже музыка, и бард дает ему то, чего он желает — его язык ввинчивается внутрь, изгибается, горячей влагой дразня стенки, и Итер толкается в сжатый теснее кулак, задыхаясь от жара. Волосы рассыпались по обе стороны кровати шелковым шатром — из-за них душно, а еще есть ощущения, будто все вокруг засыпано шелестящим золотом. Венти отрывается, кусает упругую ягодицу до следов своих зубов — и проскуливший Итер кончает на постель, проехавшись напоследок головкой по ладони, оставляя вязкий след. — Такой сладкий, — Венти смеется, блестит глазами, облизывая ладонь под взглядом возлюбленного. Обернувшийся через плечо Итер выглядит так, словно Венти все это время толкался в его горячий рот — искусанные губы опухли и покраснели, глаза с мокрыми ресницами. Такой красивый, что Венти даже не морщится, когда его собственный член трется о корсет на животе. — Хочу его внутри, — взгляд Итера падает на пах. — Во рту и в заднице, мне плевать, где именно. Просто поторопись. Венти не смеет отказывать, и как бы ни был соблазнителен рот, а попка манила его целый день, — так что он не отказывается от приглашения, с легкостью приставляя и крепко держа за бедра — на крупной головке Итера перетряхивает. Венти не отказывает ему в удовольствии и трахает только ею, натирает нежный вход, жадно глядя, как тесно его охватывает чужое нутро и чуть выворачивает краешек наружу при движении вовне. Толчок до упора вызывает вскрик — великое их множество, и раззадоренный Венти разгоняется до шлепков, заставляет цепляться за изголовье двумя руками. Его скромные размеры тела ничуть не отражают силу, что есть внутри, и вся она стремится доставить удовольствие. Венти, на самом деле, плевать, он ли принимающий или отдающий, потому что с Итером любая роль приносит наслаждение, любая роль желанна. — Кончи в меня, — срывающимся шепотом умоляет Итер. — Хочу, чтобы ты сделал это внутри, — и Венти принимает в расчет его пожелание. Сам он больше любит смотреть, как Итер лежит под ним, разнеженный и хранящий следы наслаждения, покрытый его семенем. Словно греховная статуя, ожившая и опороченная, и тугой бутон его тела краснеет и жадно пульсирует, умоляя о наслаждении снова, и снова, и снова. Может, для чего-то такого Бездна когда-то сперла его статую, но, если там есть его яростные фанаты, лучше им не попадаться барду на глаза — он уже занят. — Все для тебя, любовь моя, — певуче стонет Венти, и жмурится до звезд перед глазами — на ласковые обращения Итер сжимается так, что немного больно, и хочется шлепнуть его и зарычать, вгоняя член без жалости к своему и его телу. Итер закусывает подушку, не в силах терпеть больше — низ его живота тяжелый до неимоверности, член словно распух, каждый толчок — проверка собственных границ. И он кричит, жмурясь до слез, когда Венти горячо наваливается, кусает за спину, сжимает в кулаке и рычит, толкаясь, толкаясь, толкаясь, чтобы кончить глубоко внутри, тяжело содрогаясь от наслаждения и заставляя кончить Итера быстрыми движениями руки. Он выдаивает семя до последней капельки, делая мягким и уязвимым, и Итер тяжело сползает на постель, оставляя бедра высоко поднятыми — Венти выходит со слышным хлюпом и смотрит, как по бедрам течет, и что-то в нем упивается этой картиной. — Самый красивый, — шепчет Венти и целует след от своей ладони, налившийся краснотой. — Схожу за полотенцем, не засыпай без меня, ладно? В окне ему мерещатся светло-желтые, поистине волчьи глаза, и деловито поднимая раму, Венти готов к чему угодно — прежде всего к тому, что какого-то излишне любопытного селянина через минуту перемелет в кровавую кашу Глаз бури, готовый сорваться с испачканной ладони от одного движения. Но на крыше никого нет, и только чуть разведенные в стороны хрупкие цветы выдают, что наблюдатель все же был. Венти поджимает губы, но ничего не говорит — ощущает присутствие, но не хочет пугать и смущать Итера. — Натяни рубашку, не то сейчас все отморозишь, — легкомысленно хихикает бард, и оставляет окно открытым. — Принести тебе молока и печенья? — И блинчиков с медом, — сладко причмокивает и вздыхает Итер, роняя голову на подушку с мокрым уголком. Венти мимоходом одергивает рубашку, погладив напоследок след своего укуса кончиком пальца, а потом передвигает дурацкую ширму и ставит перед окном. — Слушай, мы сдули все мои ноты, — жалуется бард, вернувшийся и разыскавший свои панталоны. Итер отвечает невнятным стоном, заставляя встрепенуться. — Эй! Не спи! Погоди, я быстро, полотенце, молоко, печенье и блинчики с медом! Эй! — На перечисление еды просыпается только Паймон, — сладко позевывает Итер, и Венти вылетает из комнаты, наплевав на ноты — Итер важнее. Спустя несколько минут он возвращается и горестно стонет — Итер уже посапывает вовсю, зато чужое присутствие — знакомое и болезненное безмерно — так близко, что Венти ничуть не сомневается, когда движением руки сдувает ширму в сторону к бездновым магам. Сяо выглядит разбитым и уничтоженным, карма — черный яд по венам, что вздулись извилистыми дорожками и мелкой сеткой по его рукам, по шее, по лицу. На шее, на запястьях — следы как от удавки, осанка — словно после порки, только порезов не ощущается, нет запаха крови. — Итер, — якса плачет, глядя на свои почерневшие руки без перчаток, и даже его слезы — потеки копоти на меловом лице. — Лорд Барбатос. Пожалуйста. Венти хмурится — не то зрелище, которого он ждал. И не те слова, которые готов был услышать от гордого слепца. — Продержись до утра, я же вижу, что ты успешно борешься, а рядом с Итером — и подавно справишься сам, — жестким шепотом приказывает Венти. — Потому что, если ты разбудишь его и заставишь помогать себе сейчас — я убью тебя. Убью тебя за его спокойствие. Был якса и кончился, ветрами рассыпался. Моракс пачками пораженных порчей убивал, но ты же не такой слабак, ты выздоровеешь, и одно присутствие Итера уже тебя исцеляет. Борись, Сяо, борись, если хочешь жить. Понял меня? Не обращая внимания на замершего Сяо, Венти ногой передвигает листы пергамента по столу и выставляет на освободившееся место еду, стучит по краю — тихонько, чтобы не разбудить спящего любовника. — Благодари его доброту, — ворчит он. — По мне — так с тебя и печенья бы хватило. Не стой столбом, садись. Сейчас приберусь и покажу тебе, где спать. — Я не… — возражает Сяо, деревянно покачав головой, но Венти шикает на него. — Ты будешь спать, потому что иначе до утра точно не дотянешь, и будешь есть, потому что домашнее печенье Итера — двойной морой по весу оценивается, понял? — поддерживая себе ветерком, Венти забирается на кровать. Поза Итера в другое время будила интересные фантазии, но присутствие Сяо убивало все прекрасные порывы души. Чуточку приподняв край ночной рубашки, он подбирает самые далеко забежавшие потеки и стирает остальное, потратив время, чтобы сонно хныкающий Итер не проснулся, когда мокрая ткань щекотно завозилась по животу. Закончив, бард оборачивается — и скрипит зубами. Тарелки и кружка пусты, а якса, словно сытый щенок, так и свернулся на напольных подушках возле изножья кровати, и самое раздражающее — в его цепких ручонках оказалась рубашка самого Венти! — Лорд Барбатос… — черные вены зловеще пульсировали на блестящем от пота лице, но даже и не думали извиваться, как было раньше, выдавая нарушение циркуляции внутренней энергии, которой так любили пользоваться адепты. — Итер… Венти предпочитает плюнуть на рубашку, и, подумав, закрывает окно — еще простудит Сяо спину, Итер с него живого не слезет за такое. Уже погасив свет, Венти сжаливается еще немного — и набрасывает на Сяо один из грубых пледов, которыми их щедро одарили жители Спрингвейла. Потому что Итер не простит ему плохого гостеприимства — и потому что в сердце Венти все равно болезненно ноет образ одинокой души. Души, окутанной черным облаком злой кармы, души, опутанной красными нитями по рукам и ногам, души, веками неприкаянно сражающейся в одиночестве на болотах, души, идущей на звук флейты — и падающей у ног разбитого бога, который в этом одиночестве увидел и себя.