Полутона

\\

Когда судьба сводит их впервые, Наташа чувствует настоящую ненависть; и ведь что еще можно ощутить к кому-то, кто вспарывает нитки сознания небрежным взмахом руки, выворачивает воспоминания наизнанку до тошноты и хруста костей, возрождая самые сокровенные и давно похороненные под слоями опыта вещи? Вещи, запретные и опасные. Наташа не верит в прощение: Наташа впивается ногтями в ладони и кусает губы совсем не в обиде; ею движет презрение и жалость к незрелой девчонке, способной разрушать миры и подчинять холодные звезды – Наташа решает, что могущество не равняется разуму.       – Она теперь с нами, – твердят Наташе со стороны; Наташу же бьет ознобом: алые всполохи до сих пор мерцают перед глазами. Когда судьба сводит их впервые, Ванда пахнет мятой, ягодами и дуновением смерти.       Отлично, – думает Наташа, не удостаивая Ванду ни кивком, ни улыбкой. Отлично. В команде теперь на одну безнадежную больше. К таким же Наташа, безусловно, причисляет и себя.

//

После падения Альтрона Наташа хочет соврать, что ничего не меняется: Наташа пытается не поддаваться той скорби, которой неделями пропитана база Мстителей, и отчаянию, звенящему в вечерней прохладе и разговорах общих собраний; Наташа сохраняет контроль – не срывается, не поддерживает и вообще ведет себя как последняя сука; порой ей кажется, что с Вандой хотя бы поздороваться нужно. И все же однажды Наташа ловит себя на небезразличии.       – Я в порядке, спасибо, – лжет Ванда Стиву каждое утро, и Наташу коробит от сухости низкого голоса. Но глупцы Ванде верят. Спустя уже месяц Наташа знает, что Ванда ночами не спит – до сих пор часто плачет; наперекор ожиданиям и страху Ванда плачет тихо и только тогда, если точно никто не увидит: очевидно, до одури боится, что эмоциональный срыв у нее заметят. Ведь среди них все знают, чем чревато подобное. Наташа, наверное, единственная, кто обращает внимание на неумело замазанные тональным кремом мешки и опухлости под глазами Ванды, на тонкие, будто ржавчиной покрытые полосы на запястьях, а еще на сбитые костяшки пальцев вовсе не из-за напряженных тренировок (Наташа всегда отчего-то запоминает, в каких местах и когда синяки или травмы получает Ванда). Вскоре Наташа осознает, что ошибается: она не единственная – Виз тоже видит. И поэтому Наташа продолжает молчать: не устанавливает контакта ровным счетом никакого, рубит любой порыв выразить хоть каплю сочувствия и тревоги; Наташе не до Ванды совсем. По крайней мере, Наташа убеждает себя в этом какое-то время – до момента, пока сама не ломает стены.

/

Вечером Ванда сидит в гостиной с томиком японских афоризмов двадцатого века и выглядит абсолютно спокойно, даже заинтересованно в рутинном чтении; ее густые волосы подобраны в хаотичный пучок, и кутается она в безразмерную рубашку с нелепыми синими полосками – такие носят обычно уставшие люди с выгорающими амбициями. Или же маленькие ведьмы с бушующей болью внутри.       – Я заметила, что ты любишь читать, – вдруг произносит Наташа, наблюдающая за Вандой с дверного проема; Ванда вздрагивает словно от резкого нарушения тишины, но Наташа не думает, что та не знала о ее присутствии.       – А я удивлена, что ты со мной заговорила, – парирует Ванда, на что Наташа всего лишь пожимает плечами:       – Не хочу тебя лишний раз беспокоить, ведьмочка, – отвечает Наташа, подходя к ней и опускаясь на диван рядом; Ванда переводит свои большие глаза на нее и смотрит почти с недоумением: Наташе от пронзительности взгляда некомфортно, волнительно как-то становится.       – И все же ты здесь, – констатирует Ванда, забираясь на диван с коленями и тут же подгоняя их под себя, словно опасаясь Наташи случайно коснуться.       – Просто интересно, что же ты нашла в скучной японской романтике, – Наташа кивает на раскрытую книгу в руках Ванды. – Разве ведьмочки вроде тебя не должны изучать какие-нибудь архаические заклинания?       – Я…– щеки Ванды слегка розовеют то ли от стыда, то ли смущения, и пару мгновений она явно не знает, что сказать. – Я таким не занимаюсь! – выпаливает она эмоциональнее, чем, вероятно, предполагалось, и Наташа легко усмехается. Забавная такая. Внезапно она останавливает себя на мысли, что считает Ванду до неприличного очаровательной: мягкий румянец, играющий на ее бледной коже; губы, поджатые в неловкой улыбке; интерес и наивность, переливающиеся в почти изумрудной радужке – все это почему-то заставляет Наташу думать, что Ванда, оказывается, невероятно привлекательная девушка.       – Литература – достойный побег от реальности, – неожиданно переводит тему Наташа. – Ты хорошо держишься. И, Ванда…ты не одна, – она внимательно рассматривает Ванду и в ободряющем жесте опускает ладонь ей на колено. – Помни об этом.       Помни, когда захочешь заплакать следующей ночью, – думает Наташа, но не произносит вслух: позволяет Ванде узнать безмолвно, трепетно и почти интимно – совсем не так, как в тот неправильный раз. (Наташа никогда не признается, что от чтения мыслей приятно щекочет сознание) Она, черт подери, понятия не имеет, чем вызван этот спонтанный приступ почти что заботы и откровения: Ванда теперь кажется еще более удивленной – смотрит то на ладонь Наташи на своем согнутом колене, то на саму Наташу едва не шокировано; Наташу же от ощущения теплой кожи под тонкой тканью лосин Ванды внутри сводит сладостью и почти возбуждает; она убирает руку быстро, но успевает заметить, как нервно подрагивает у Ванды коленка. Ночью Наташа не может заснуть – скуривает на две сигареты больше обычного.

\\

Тактильность – не потребность Наташи, скорее даже наоборот: любое лишнее прикосновение вызывает триггеры, щелкает в груди отвращением и липкими ассоциациями; Наташе выдержать вымученные объятия дорогого стоит – ни разу за жизнь искренней эмоции для желания близости не находится. Ванда же совсем не уважает личное пространство. Поначалу Наташа бесится, пускай ничего и не выходит за рамки пристойного: Ванда обычно лишь стоит чуть ближе привычного, задевая волосами края Наташиных футболок и кофт, случайно касается пальцами запястий Наташи, когда они находятся за одним столом или даже на миссии; шлет с другого конца комнаты еле заметные, застенчивые улыбки – Наташа понять никак не в состоянии, почему они теплом физическим в груди отзываются. Жесты Ванды – особенные, пропитанные слабостью и вожделением; Наташа отгоняет наваждения и осознание, что, в общем-то, совсем не против, чтобы Ванда касалась ее постоянно. Ох. Они не ведут бесед о жизни, не делятся сумбурными навыками и пропащими знаниями; лишь пару раз Тони просит Наташу поработать над акцентом Ванды – Наташа соглашается с неохотой, делая вид, что такая затея ей в голову будто вообще не приходила. Ванда обучается легко – смиренно повторяет за Наташей слова по кругу, медленно вырабатывая привычку на американский манер азбуки: складывает язык в трубочку, выговаривая особо глухие и звонкие звуки, и часто облизывается, словно пробуя каждое новое произношение на вкус. Наташа должна чувствовать гордость, когда у Ванды получается правильно – вместо этого Наташа недостаточно крепко сводит колени, пытаясь зафиксировать пламенное напряжение и электрические пульсации между ног. Блять.       – Наташа, ты меня слышишь? У меня выходит! – радуется Ванда, опуская ладонь на руку Наташи, привлекая к себе внимание; кожа у Ванды прохладная, гладкая и удивительно мягкая – Наташе приходится глубоко вдохнуть, чтобы совладать с реакцией тела.       – Тренируйся еще. До идеала далеко, – отвечает она резче, нежели планировала: мерцающий взгляд Ванды сереет, она явно ожидала похвалы – к сожалению, Наташа не из тех, кто разбрасывается приторной лестью в деловых вопросах.       – Тебе необходимо выдрессировать себя. Забыть, что разговариваешь на других языках. Даже если один из них – твой родной, – чеканит Наташа, на что Ванда неуверенно кивает. Забыть заковианский хотя бы на время для нее значит утратить единственное, оставшееся от дома. Наташе же хочется, чтобы Ванда наконец перестала себя жалеть.

///

Они не будут подругами – Наташа понимает это в вечер, когда встречает Ванду на пороге своей комнаты в одной только пижаме: Ванда явно нервничает, заламывает пальцы и кусает губы, но не говорит о причине позднего визита; Наташа молча впускает ее и решает ни о чем не спрашивать. Тогда она ставит себе табу привязываться: они лежат в тишине, и Ванда жмется к ней сбоку немного пугливо, короткими ногтями выводит надписи и руны на футболке Наташи, размеренно дышит ей в шею – Наташа закрывает на замок все бессмысленные желания и эмоции, оставляя лишь прожженную жажду около бедер.       – Мне с тобой так спокойно, – вдруг признается Ванда, чуть приподнимаясь: теперь она опирается на плечо Наташи, подбородком едва не касается ее лица, и кончиком носа почти задевает скулы: в полумраке Наташа все равно различает, как переливаются зеленые глаза бесконечными оттенками обожания и нежности – похожим взглядом Ванда смотрит на нее уже несколько месяцев.       – Но так волнительно, – полушепотом продолжает Ванда, и ее дыхание обдает Наташины губы. – Это со мной впервые, Нат.       – Я знаю, милая ведьмочка, – отвечает Наташа не громче, проклиная себя за то, что подкрепляет надежду. – Я знаю. Ванда ей улыбается, и на ее щеках появляются маленькие ямочки; она тянется к Наташе ближе, задерживается около губ и определенно точно собирается поцеловать, отчего Наташа замирает и совершенно не дышит; сердце неистово стучит, когда Ванда касается пальцами ее подбородка, чертит ногтем невидимую линию на Наташиной коже. Наташе надо сбежать – она чувствует это душой и разумом; Наташе надо остановить это безумие, но Ванда бесповоротно подчиняет ее себе одним коротким вдохом: на миг Наташе кажется, что Ванда останавливает около них время; иначе как объяснить то, что мир перед ней обретает совсем иное значение? Ванда целует ее. Еле ощутимо и абсолютно воздушно – губы Ванды накрывают Наташины лишь немного, в изящном, уязвимом прикосновении, но этого вполне хватает, чтобы заставить Наташу распрощаться с рассудком: Наташа больше не держится, позволяет теплу в грудине вторить биению сердца, рассыпаться звездной пылью на полотне завораживающей близости; Ванда жмется сильнее, отчаянно ожидая ответа, провоцируя Наташу на непоправимые действия – Наташа же почти дрожит, опуская одну руку Ванде на ребра, а второй вплетаясь в шелковистые волосы. Ванда пахнет мятой и ягодами, и губы у нее сладкие, податливые; Наташа тянет ее на себя, но не углубляет поцелуй – лишь кончиком языка внимает сахарный привкус и на подкожном уровне чувствует, как магия Ванды скапливается у той в ладонях от переизбытка эмоций. Полутьма вокруг них загорается алым, мерцает россыпью всполохов по кровати; Ванда не сразу замечает происходящее, но мгновенно и резко отстраняется от Наташи в испуге – свечение потухает.       – Все хорошо, – успокаивает Наташа и снова тянется за Вандой; она берет ее ладонь в свою, целует фаланги и костяшки пальцев одну за другой: они принимают сидячее положение, и Ванда смотрит на нее виновато и боязливо – будто нарушив какие-то глупые школьные правила.       – Я не…я не контролировала это, – выдыхает она, пока Наташа подвигается ближе. – Я не хочу причинить тебе вред. Только не тебе. Сердце пропускает удар, а по позвоночнику отпечатываются мурашки от этих слов – Наташа подается к ней, огибает руками и снова целует в губы; Ванда почти стонет от неожиданности, глубоко и низко, и тело Наташи реагирует моментально, заставив ерзать и вздрагивать. Алый свет снова озаряет комнату.       Нельзя, – убеждает себя Наташа; она хочет Ванду так сильно, что ее почти рвет изнутри: белье намокает, соски твердеют, а в горле першит от сухости; Нельзя, – повторяет Наташа, пересиливая потребность окончательно вытрахать из Ванды весь самоконтроль. Наташа прерывает поцелуй и жестом приглашает опять лечь в постель; они возвращаются в прежнюю позу, только теперь Ванда жмется к груди Наташи увереннее, плотнее.       – Ты будешь в порядке, – обещает Наташа, оставляя осторожный поцелуй в ее волосах.

\\

Ванда находит ее через пару вечеров на общем балконе: Наташа внимает остатки сигареты, сбрасывая стресс после короткой, но меткой миссии – на лице горят две свежие кровоточащие ссадины, и по тому, как у Ванды недовольно сверкают глаза, Наташа понимает, что Ванда без малого злится.       – Болит? – спрашивает она беспокойно, подходя к ней и опуская ладони на края балкона около Наташи. Наташа же хмыкает:       – Мне хоть кости все перебей – не сломаюсь.       – Нат, будь осторожнее, – просит Ванда, и в ее голосе смешиваются нежность и укор. – Я переживаю за тебя. Наташа не отвечает, делает последнюю тягу, наслаждаясь облегчением от табака, оседающего на легкие; она отбрасывает сигарету в пепельницу и поворачивается лицом к Ванде – та стоит боком, но косится взглядом; Наташе хочется прикоснуться, вобрать аромат мяты и ягод, восполнить Вандой каждую трещину в собственной смертоносной судьбе, – Наташа опять закрывается, блокирует навязчивую эмоцию. Ей, право, не суждено полюбить.       – Луна сегодня красивая, правда? – тихо проговаривает Ванда, и Наташе кажется на секунду, что она ослышалась; в тоне Ванды сквозит полунадежда, и Наташа невольно кусает губу, желая искоренить все свои чувства и принципы. Ванда переводит взгляд на нее – доверчивый и уязвимый; Наташа ненавидит его и то, что он воспламеняет под сердцем: Наташа почти поддается слабости.       – Не приходи ко мне больше, – хрипит она то ли после едкого дыма, то ли после сотни фатальных взрывов за ребрами. Ванда послушно кивает, оставляя Наташу наедине с зависшей японской метафорой в воздухе.

\\

Она упорно соблюдает просьбу. И Наташа уверена, что получает контрольный, когда Ванда действительно подпускает к себе Виза – и пускай проходит достаточно времени, чтобы оправиться (а было ли вообще от чего?), Наташа не перестает сходить с ума. Ее душат ночами картины того, как Ванда закрывается с этим железным чайником в комнате – он же, блять, даже не разумное существо, искусственный интеллект, набор юного конструктора; Наташа сильнее впивается ногтями в ладони, точит уже старые шрамы-полумесяцы и едва сдерживает алую ревность в груди. В конечном счете, «самавиновата». Перепалки Тони и Стива легче не делают. Они оказываются по разные стороны баррикад, и Ванда почти в прогрессии совершенствует навыки: отныне не теряет контроль так часто, владеет гораздо большей энергией, и в рукопашном едва уступает Тони – Наташу гордость внезапно берет, когда на поле боя Ванда отбрасывает ее саму куда подальше.       – Я не хочу с тобой разговаривать, – шипит Ванда, когда они минутно пересекаются тет-а-тет в аэропорту. – Я ухожу отсюда.       Мне жаль, – перехватывает ее руку Наташа, зная, что Ванда услышит мысли; она хочет добавить еще сотню вещей, но сформулировать ничего не может; Наташа тянет ее на себя, и оказывается между Вандой и металлической стенкой какого-то ангара; несмотря на заявление прежде, Ванда не спешит уходить, а наоборот с силой жмет предплечье к Наташиному горлу.       – Это не наша война, – скулит Наташа, но не предпринимает попыток вырваться. – Я всегда буду на твоей стороне, ведьмочка. Ванда опускает веки, и Наташа знает, что та ей не верит: Наташа позволила Тони посадить Ванду под смехотворный домашний арест, Наташа способствовала ее заточению – Наташа понимает ее обиду и горечь, и ее саму выворачивает от тошноты и желчи.       – Ты никогда не была на моей стороне, Наташа, – отвечает Ванда, и Наташа видит слезы в светлых глазах. Она уходит. И вместе с этим Мстители распадаются.

/\/

Наташа встречает ее в северной Европе спустя одну осень или около того по неслучайной случайности (специально ввязывается в очередную охоту за головами, предусматривающую такую поездку); Ванда снимает небольшую студию на окраине города, меняет личности и сводит на нет любое незначительное проявление магии – у Наташи голова кругом идет от волнения на пороге квартиры.       – Зачем ты приехала? – спрашивает Ванда сразу же, но не со злостью, а скорее усталостью и толикой грусти. Ее прежний заковианский акцент практически не различается. Ванда снова в излюбленной огромной рубашке, но заметно изменилась внешне: стала серьезнее, тоще и, бесспорно, печальней. У Наташи от ее красоты пополам трещит где-то в сердце.       – А где мое великодушное приветствие? – пытается шутить Наташа, но Ванда лишь в недоумении вскидывает брови.       – Ты можешь пройти. Наташа заходит в квартиру, отмечая, что здесь почти нет мебели и интерьер отделан в тусклых тонах; она старается не вдумываться, что именно происходило с Вандой все это время, потому что, очевидно, в бегах приходится не особо сладко – Наташа по себе это знает.       – Как у тебя с Вижном дела? – будто об обыденном спрашивает Наташа, устраиваясь на маленьком диване в гостиной, пока Ванда возится с чем-то на кухне.       – До сих пор ревнуешь или из дружеского интереса? – вопросом на вопрос отвечает Ванда, передавая Наташе кружку крепкого черного чая. – Видимся мы с ним иногда, – добавляет она без подробностей, и Наташа чувствует, как ускоряется ее сердцебиение.       – Я не ревновала тебя, – отрицает она и с характерным стуком опускает чашку на стеклянный столик перед собой. Ванда улыбается:       – Ты можешь врать кому угодно, Наташа. Но не мне, – говорит она, присаживаясь на диван подле; от Ванды все еще веет мятой и ягодами, и Наташа прикрывает веки, не зная, возможно ли вообще рядом с этой женщиной с мыслями совладать, – Наташа уверена, что Ванда осведомлена о том, что она так усердно в себе годами хоронит, складывает под слоями гордости и предрассудков.       – Я рада, что ты жива, – шепчет Ванда, и Наташа не сдерживается – берет ее руку в свою и сплетает их пальцы; прикосновение Ванды тонкое, полупрозрачное и ювелирное, гораздо более трепетное, чем у кого-либо, кого Наташе доводилось касаться.       – Я тоже рада, что ты в порядке, – тихо отвечает Наташа, и Ванда подается к ней: они соприкасаются лбами, дышат одними полузамкнутыми потоками воздуха; Наташа подушечкой большого пальца гладит кисть ее руки, очерчивает маленькие выступающие костяшки – недосказанность и страх неизвестного почему-то больше не тревожат Наташу, и она понимает, какой глупой была раньше; между ними сейчас чересчур болезненно, чтобы поворачивать вспять; слишком бесценно, чтобы просто забыть. Наташа кладет свободную руку Ванде чуть ниже шеи за спиной, ощущает, как под ней выпирают верхние позвонки; она невольно цепляется за небольшие участки оголенной кожи, ловит горячий вдох Ванды и приподнимает голову так, чтобы оставить легкий, почти целомудренный поцелуй около ее брови. Ванда чуть отклоняется в сторону, и на ее губах застывает робкая, ожидающая улыбка; Наташа не тянет время – подается к ней и целует, царапает ребра и поглаживает шею, сразу же ощущая наполненный вожделением ответ; Ванда перебирается к ней на колени, обхватывает лицо Наташи ладонями, языком врывается в рот – они, мать его, потратили бессчетное количество возможностей, и в этот раз Наташа не намерена отступать. Она гладит бедра Ванды, кусает ее нижнюю губу, оттягивает и посасывает; былое волнение внутри сменяется истомой, блаженным алым пламенем, блуждающим по венам и сосредотачивающимся внизу живота; Наташа чувствует, как Ванда нетерпеливо ерзает на ней, трется об ткань джинс, – Наташа глухо стонет, когда Ванда поцелуями переходит на шею, втягивает кожу, оставляя за ними шлейф приятной пульсирующей боли; Наташа пробирается ладонями Ванде под рубашку и с удовольствием отмечает, что сталкивается с обнаженной грудью: соски Ванды твердеют, и Наташа обводит их пальцами, перекатывает и чуть надавливает, вырывая тем самым стон уже у Ванды. Вдруг Ванда оказывается совсем сверху – вжимает Наташу в диван, задирая ее футболку и припадая поцелуями к плоскости живота; Наташа путается в ее волосах, хватается за бархатные пряди и тянет на себя, изнывая в немой агонии от того, насколько влажно и жарко у нее между бедрами. Алая, Алая Ведьмочка. Ее самое порочное пламя.

\/\

Когда судьба сводит их в последний раз, Наташа чувствует триумф и обреченность: Ваканда приветствует войной, температурой под сорок и ароматом мяты вперемешку с ягодами; Ванда спасает Наташу от смерти, и через пару минут Наташа отплачивает совершенно тем же – так выглядит их последняя битва на жизнь. Они дополняют и разрушают друг друга одновременно: Наташа боготворит и проклинает тот день, когда Ванда ее мир пошатнула со своими алыми всполохами и благородством. Ванда смотрит на нее испуганно с земли, и Наташа помогает ей подняться: они на мгновение оказываются в полуобъятиях, и Наташа думает, что с растрепанными волосами, царапинами, пылью на щеках, с застывшими под глазами слезами – Наташа думает, что Ванда такая, черт подери, красивая.       Такая красивая, что умереть можно. И Ванда ее слышит.

///

Между ними никогда не было целого и единого: одни лишь доли, части и половины. Полушепот (как тогда, в Наташиной комнате). Полунадежда (как тогда, на балконе). Полуобъятия (как тогда, на войне). Полутона. И пять лет после Наташа знает, что ее смерть на Вормире будет иметь значение.

///