Неизлечимая боль

Шумный вечер, один из самых дорогих ночных клубов культурной столицы России. За барной стойкой сидит и спокойно вливает в себя один шот за другим Арсений Попов, уже далеко не подросток, мужчина, но очень эмоциональный, открытый, любящий и жестоко за это поплатившийся. Привычка напиваться в хлам и частенько ночевать на улицах стала дурной, когда некому стало вытаскивать его из бесконечных баров и возвращать домой, в тёплую постель. Когда единственный человек, которого Арсений любил, нагло бросил его, не справившись со столь непростым характером и временами очень уж занимательным ритмом жизни, нашёл себе другую, помоложе и попроще. Мысли об этом не выходили из головы, от них ужасно тошнило, а может, совсем не от них, но какая уже разница. Желая только одного, чтобы всё это закончилось, неважно, каким образом, слишком глушила отвратительная душевная боль, которую не запьёшь и не излечишь, Попов продолжал вливать в себя небольшими порциями ядерные смеси разных видов алкоголя, и резко вздрогнул от руки, плавно опустившейся на его плечо. И такие тёплые мягкие руки только у одного человека. Поднимая и с некоторым трудом фокусируя мутный взгляд голубых глаз, мужчина заметил до боли и отвращения знакомые короткие светлые кудри. Только его тут не хватало. — Какого чёрта ты тут забыл? Сваливай к своей Ире, а меня касаться даже не смей! — позволяя себе повысить голос на до сих пор дорогого любимого человека, и не будучи уверенным, что это лишь воздействие алкоголя, он демонстративно делал вид, что никого не замечает, но было бы так легко отделаться от Шастуна, особенно, когда он в некоторой степени чувствует себя виноватым и в такое время становится необыкновенно тихим и ласковым, это видно и сейчас. — Арс, ну не надо... Тебе уже точно хватит, давай я отвезу тебя домой. Давай, поднимаемся, потихоньку... — проглатывая лёгкую обиду и пытаясь различать собственный голос за бешеным гулом музыки, Антон говорил спокойно, нежно, как всегда беседуют с совсем маленькими детьми, объясняя им, что такое хорошо и что такое плохо. Только это совсем не ребёнок, а последствия его не детского поведения дают о себе знать, это видно сразу по чуть изменившемуся выражению лица, и становится ясно, что сейчас надо не к машине, и траекторию движения приходится перестраивать очень быстро. — Так, ясно, пока не домой... Не бойся, успеем, не в первой. Побежали... — Как ты... — не успевая договорить от всё более усиливающейся тошноты, Арс сам не понял, как его едва не волоком затащили в уборную, зато очень ясно ощущал, как любимые тёплые руки крепко держат за плечи, пока из желудка выходит всё лишнее, и был не уверен, благодарен за это или ненавидит ещё сильнее, но чуть позже, когда возможность вести беседу вернулась в полной мере, не мог не задать до конца сейчас, наверно, самый важный вопрос, уже более разборчиво, но в этот раз совсем тихо, жёстко и холодно, не пытаясь обернуться, видеть яркие зелёные глаза никакого желания, как и смысла, всё равно там явно ничего кроме лжи. — Как ты узнал, что я здесь? — Серёга просигнализировал. И не надо на него злиться, не надо. Он боится за тебя до чёртиков и утверждает, что ты его совсем не слушаешь. — опуская детали, точнее, сообщение, в котором Матвиенко очень чётко расписал, что творится по вине парня и что он обязан сам исправлять всё, что наломал, пока верный друг держится и ещё не переломал его самого, Антон тяжко вздохнул и сам осторожно развернул Попова к себе, видя в когда-то любимых глубоких голубых глазах только гнев и боль, понимал, что правда бесконечно виноват, хоть и не один, но пока главное не это. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Пожалуйста, позволь мне довезти тебя до квартиры, а потом я уеду и ты меня даже не увидишь, я... — Уедешь... Как месяц назад уехал? Ночью, не прощаясь? Спасибо, позвольте отказаться! — потихоньку начиная заводиться, Попов не желал ни капли держать себя в руках, резко вырываясь из цепкой хватки, больно ударяясь о холодную стену и даже не замечая этого, выпускал наружу всю внутреннюю тьму и готов был в ней раствориться, сейчас это можно сделать, слишком долго пришлось держать всё это в себе. — Ты хоть на секунду думал, какими могут быть последствия твоей слабости? О моих чувствах задумался хоть на миг?! Нет! Конечно нет, зачем! А я жил ради тебя! Ради тебя сидел на этих клятых антидепрессантах! Чтобы тебе было со мной комфортно! А ты сбежал! Третий срыв и ты тупо сбежал! Вот и сейчас беги, я же такое чудище! — Арсюш, пожалуйста... Я не хочу выяснять с тобой отношения. Я хочу забрать тебя отсюда и всё. Поздно уже, меня Ира ждёт, а беременным волноваться... — от усталости не сразу понимая, что случайно вырвалось наружу, от вполне ожидаемой на такое реакции Шастун зажмурился, делая шаг назад, слышать такое всегда больно, особенно когда понимаешь, что всё это — чистая правда. — Не смей так меня называть! Не смей говорить мне об этой женщине! Ты изменил мне с ней и сбежал к ней же! "Арс, ты же понимаешь, ребёнку нужен отец"! Ничего я не понимаю!! Не понимаю, как тебе наглости хватило вообще говорить мне о таком! Ты думал, я за тебя обрадуюсь?! Ладно, хорошо, я рад! Я счастлив, что мой любимый человек так легко мне изменил и отказался от меня, чтобы у плода этой измены был отец! — он уже вопил диким голосом, и сорвать этот низковатый приятный голос удалось быстро, поэтому заканчивать пришлось гораздо тише, хрипло, но по-прежнему неописуемо горько, ощущая теперь и более обыденную, физическую боль, и она тоже отразилась на голосе, но пока на это было плевать, мыслям помешали всё те же руки на плечах и сбросить их удалось быстро и легко. — Месяц я тебя не видел и не слышал. И сейчас мне этого не надо. Убирайся отсюда. Я сам прекрасно доберусь до дома. Я не хочу больше тебя знать. Ты меня предал. Убирайся отсюда... — А давай-ка вспомним, что ты чуть меня не убил после новости о ребёнке. Да, я тебе изменил. Но я не виноват, что ты со своей крышей не ладишь. Да, ты лечился. Но мне приходилось едва не заталкивать в тебя эти идиотские таблетки. На антидепрессантах нельзя бухать, а ты делал это с завидной регулярностью, да и сейчас продолжаешь. Попов, я не хочу с тобой возиться. Ты мне противен. Ты хочешь, чтобы я уехал? Правда хочешь? Хорошо, я уеду. И больше ты обо мне не услышишь. И делай что хочешь, хоть подыхай. Мне всё равно. Как же ты мне надоел, если б ты знал... — сдерживаться оказалось больше невозможно и, добавляя в ледяной голос каплю раздражения, парень на самом деле был зол настолько, что позволил себе грубо толкнуть того, кого когда-то любил, и после этого мигом развернулся к двери, не желая ничего видеть и слышать. Громко хлопнув дверью, Шастун направился домой с камнем на сердце, с пониманием, что такого отношения Арсений никак не заслужил, но сейчас с ним бесполезно беседовать, завтра нужно будет заехать и пообщаться с более адекватной его версией, ведь и сам поступил ужасно, хоть и никогда открыто этого не признает. А Попов от этого удара не удержал равновесие и, хорошо приложившись головой о стену, резко упал на холодный пол, облицованный невзрачной грязной плиткой, и больше не двигался. По нелепой иронии судьбы последний удар истинной любви оказался роковым. Мужчина уже не дышал, а на искусанных сероватых губах навеки застыла немного безумная улыбка. Лучшего конца он и желать не мог. Этой ночью он, наконец, исчез и никому больше не помешает, никого не будет раздражать... Может тогда Антон хотя бы чуть-чуть его полюбит. Когда узнает, что любить уже некого.