Акрил

Я знаю, она на пике. В момент, когда я плавно провожу пальцами по измазанному красками холодному акрилу ванной комнаты, она уже не в силах контролировать свое сбитое дыхание и суматоху полупьяных мыслей. Пытается отвести взгляд. Но это не так-то просто, когда грудину рвет сладкой пульсацией тех желаний, что противоположны и действиям, и шаблонам. Я сажусь на край ванны, аккуратно заправляю ее выбившуюся русую прядь за ухо и спрашиваю: — Что не так? Она полностью мокрая, одежда прилипла к телу, уцелели, разве что, волосы, частично. Должна бы дрожать от холода, но она будто каменеет. Горький выдох, закрытые глаза, отравленная ложь течет по организму. Я знаю, она кусает губы, когда я курю ментоловые, и всем сердцем ненавидит свою слабость. Никогда не признается, и выдать ее сможет только ярко-алое лезвие (а это порицаемо, но почему-то спасает). Я знаю, она все это пробовала: ментоловые сигареты, грубость, сматывать пленку, старый рок и периодами даже джаз. А ещё чистый американо и грязные рубашки: все в красках, в дырявых мазках. Нашла одну из моих и тайно примеряла ее в ванной. Все это только с одной целью: быть ко мне ближе. Но это, вообще-то, и не ее стезя. Ей больше подходит лепка из глины, светлые тени, малиновый блеск, английская классика, трепет. Она и сама не рада, что все так вышло. Поэтому каждый припадок нежности заканчивается жутким процессом самобичевания. Я знаю, она любит мою бесшабашность, мою молчаливость и мои каракули в скетчбуке. И лед начинает трогаться, когда я улыбаюсь, пока готовлю что-то и параллельно танцую. Но сейчас ей действительно плохо. Слабость доходит до той точки, на которой автоматическое «20 метров до удушения» звучит слишком убедительно. «Поверните направо и возьмите ее за руку». Черт. Я подчиняюсь фантомному координатору, не хочу облажаться опять. Аккуратно поглаживаю ее ладонь. Она нежная, но чертовски сильная. Иногда сумасшедшая. Как-то неделю долбила мет, когда эту дрянь ещё можно было достать. Она — воплощение того, о чем говорят с прикрытыми глазами и сладким привкусом во рту, мечтательно, так, будто ее обаяние минует иглы шприцов и попадает в кровь моментом, игнорируя и физиологию, и медицину. Мы познакомились недавно, и это было явно чем-то из разряда насильственных знакомств и точно таких же диалогов, с капелькой ярости и литром переплавленной стали в голосе. Мой отец полюбил ее мать и предложил женщине съехаться. Комнат в доме было достаточно, и нам не пришлось бы драться за последнее спальное место, но вы можете представить себе мою реакцию. Так вот, реакция девушки оказалась еще хуже. Так что сперва это были сочащиеся недовольством взгляды и минимум контакта. А позже мне стало пофиг, она же продолжала метаться в меня своей неприязнью. Еще пара стычек, моя пассивность, ее возмущение, грязная бытовуха и… что-то пошло не так. Я заметила переход не сразу, но, когда оторвалась от ноута и дымных тусовок, моя реальность поразительно контрастировала с тем, что было нормой еще пару недель назад. — Юля, все окей? — все же решилась тогда спросить. Ответом стала растерянность, за которой последовала вымученная колкость. И я на время успокоилась. А потом она рыдала. Я знаю, она любит мой запах и спрашивает папу, к которому обращается приятным «Максим», о том, купил ли он для меня злаковые батончики. Он ведь никогда не забывает. Я знаю, что она себя винит. И эта невозможность что-либо изменить бьет по вискам с такой силой, что легкие рассыпаются песком, а сердце берет бешенный ритм, пока окончательно не замирает. А еще она не хочет себе признаваться. Но скрывать свою истинную формулу на каком-то моменте становится просто невыносимо, тогда она приходит домой (да, домой) поздно и громко, разливая по пути в комнату ягодный ликер, полутрезвыми шагами достигает перепачканной ванны и включает душ. Задевает мои краски, разливая их. Перед глазами несется июль. Пытается засыпать черноземом нежность и отказаться от меня на всю жизнь, а заодно и от себя. Получается коряво. Несправедливость положения выливается слезами, давление зашкаливает, комнату трясет. Я знаю, она любит мои шрамы и упрямо хочет вернуться к ненависти, чтобы стало хоть чуточку проще, но, к сожалению, мы за чертой.