Однажды утром

У Санзу с самого утра настроение пассивно-ебливое; он липнет к Ясухиро, жмется грудью к его спине, мурлычет неприличные колкости на ухо. И недвусмысленно тычется бугорком на коротких шортах в чужое бедро. Харучие, в общем-то, редко становился инициатором лёгкого петтинга по утрам — Мучо, справедливости ради, просыпается со стоящей проблемой в штанах куда чаще, чем Хару. Но Санзу тянет на эксперименты: лучший минет в жизни Мучо случился в пробке на забив против Вальгаллы, а ещё Санзу мог выйти на улицу вообще без нижнего белья, а потом прижать Муто куда-то в тёмный уголок и огорошить новостью. — Давай попробуем по-нормальному? Мучо отлепляет от себя Санзу, смотрит на его босые подмерзающие ступни, ворчит про себя. Харучие как геккон-эублефар, смешной и холодный, а ещё постоянно приползает туда, куда потеплее — под бок Мучо, например, пиздит у него еще одеяло, сворачивается в кокон и мычит сквозь сон, когда украденное пытаются вернуть обратно. По осени нашёл новую забаву: забирать у Мучо одежду. Кофты, анораки, водолазки, сейчас вон после затяжного душа тоже в толстовку влез, из-под рукавов даже пальцы не видно, а края подола едва показывают тонкую ткань шортов. Спасибо, что шорты не пиздит, хотя прецедент, конечно, был. — Я готов, — Санзу гнет свою линию дальше. — Давай. Они уже пытались «по-нормальному»: Санзу шипел от боли, сжимался чересчур сильно, не мог расслабиться и расслабить мышцы, а Мучо ничем не мог ему помочь. Только остановиться и не продолжать. — Как именно готов? — Ясухиро-сан, а ты проверь! И Харучие ведь не остановить — будет бешеной лаской крутиться вокруг, бесоебить, вредничать. Харучие не такой игривый, каким может показаться сегодня, но толика капризности в его «домашнем» поведении есть. Так и не скажешь, не видно по «утреннему и уютному Хару», что он с упертостью камикадзе бросается один против толпы разношерстных ублюдков, как будто в нем инстинкты самосохранения выключаются нахрен в такие моменты. Мучо иногда хватает его поперек тела, откидывает назад, к своим, чтобы не нарывался и не просиживал в больницах с разбитой головой, как было на первых порах, когда Санзу только-только вступил в пятый отряд. На Харучие это мало действовало. Он, маленький и взъерошенный, злой таксой снова бросался в драку. И ожидаемо получал больше всего тумаков. — Я-су-хи-ро-сан, давай… …Спорить с игривым Харучие — бесполезная трата времени. Поэтому Мучо обнаруживает себя через пять минут на кровати, а маленького бесеныша с лукавым взглядом из-под пушистых светлых ресниц — под ним. Куда-то на пол летит мучовская толстовка, вслед за ней — короткие шорты. Санзу раскрытый до невозможности, Муто подтаскивает его за ноги к себе, подкладывает под его бедра подушки. Санзу не крутится, не вертится, дышит глубже обычного — возбужден. Его аккуратный, но уступающий размерам Муто член уже затвердел; Мучо знает, что если провести по стволу мокрой ладошкой вверх-вниз пару-тройку раз, то из уретры побегут капельки смазки. Санзу ебливый, у него встать может в любое время дня и ночи, и единственное, что Мучо способен сделать, это засунуть руку в штаны Хару и помочь заму с проблемой. Харучиевское «Я готов» обнаруживается пробкой между ягодицами. Серебряная ручка-кругляшка поблескивает на фоне белой кожи, Санзу купил эту игрушку по дешевке, шутки ради. Мучо помнит, что грушевидная пробка не такая большая, меньше ладошки Хару, по диаметральной толщине — чуть больше двух сложенных пальцев Мучо. То, с чем Мучо никогда не торопится, — это тщательная подготовка. Санзу порой забывается, делает что-то слишком быстро или слишком рьяно, потом мычит от болезненных ощущений, елозит. Мучо проще потерпеть возмущенные трепыхания нетерпеливого зама в самом начале, чем зацеловывать искривленное в болезненной гримасе лицо потом. Игрушку заменяют два пальца, вымоченные в маслянистой смазке. Харучие лежит на смятых простынях, смотрит прямо на лицо Муто, ловит каждую эмоцию. Это такая ирония судьбы: Ясухиро возбуждается от Санзу, а Санзу становится совсем ебливым от возбужденного вида Ясухиро. Замкнутый круг. Третий палец Харучие принимает спокойно, действительно хорошо себя подготовил; на четвертом подается назад, инстинктивно сводя тощие коленки. — Тш-ш, умница. Светлые глаза Санзу как под дымкой. Он прикрывает губы сбитыми костяшками пальцами, тоже по привычке: Харучие стонет громко, когда не надо тихушничать, а спонтанная взаимодрочка накрывает их в самых внезапных местах в разное время дня и ночи. Обычно Мучо зажимает одной рукой рот Санзу (а Харучие от этого фетиширует, маленький бесенок), а второй доводит до быстрой разрядки. Реже — Санзу сам пытается себя сдержать, но так или иначе теряется в ощущениях и не контролирует громкость стонов. Еще Санзу раньше пытался прикрывать лицо тонкими пальчиками, упрятать шрамы. Мучо зацеловывает каждый раз обе отметины, чтобы Санзу не маялся херней понапрасну. — Нормально, Хару? — Мм, угу. Мучо снова подтаскивает к себе Санзу за бедра, закидывает его ноги себе на плечи. Мучо задерживает на несколько миллисекунд взгляд на тонкой щиколотке и торчащей костяшке. Тянется, целует выпирающую косточку, Харучие на простынях шумно вздыхает. Мучо щедро льет масло на свой член и тонкий презерватив, распределяет смазку по всей длине. Упирается головкой к разработанному покрасневшему входу, давит, не срываясь на бешеный темп, а медленно заполняя Харучие до предела. У Санзу под ним дыхание сперло — он сжимает тонкими пальчиками простынь и дышит коротко и поверхностно. — Больно? — Нет, — Санзу снова шумно вздыхает, облизывает пересохшие губы и продолжает: — Необычно. Мучо очень хочется склониться, придавить коленки Хару к его груди (Санзу гибкий, Санзу растяжка позволяет многое) и вжаться своими губами в его. Мучо вообще любит целоваться в постели, долго и влажно, ощущать, как Санзу хнычет ему прямо в рот, ловить стоны. Сейчас — не та ситуация, не та поза, сейчас для Харучие слишком много новых непонятных ощущений, если Мучо прямо так изменит угол проникновения, он опасается причинить лишнюю боль. Харучие такой драгоценный под ним, в нем — так хорошо. У Мучо сносит немного голову, мысли — беспорядочные и туманные, в этот миг существует только Санзу, мучовские ладони на выступающих бедренных косточках и мучовский член в Санзу. Ясухиро двигается короткими, небыстрыми толчками, гладит Санзу по впалому животу. У Санзу член давно уже стоит, на головке — капельки эякулияции, Мучо большим пальцем растирает природную смазку по чувствительной головке и… Санзу стонет. Надрывно, быстро. У Мучо срывает голову. Он ускоряется. Смотрит на приоткрытые розовые губы Харучие, его ошалевший взгляд, ловит острым слухом стоны, которые с каждым полутолчком становятся громче и громче. Мастурбирует член Харучие, сжимает свою ладонь на его мешочке с яичками, ведет вверх по стволу, сжимает головку. И так же вниз. Вверх. Вниз. Вверх. — Умница, Хару… Какой ты умница. Санзу заводит руки за голову, упирается в изголовье кровати или стену — неважно, ритмично подается бедрами навстречу, прогибается в пояснице почти ненормально. Мучо всё-таки накреняется вперед, их лица друг напротив друга, у обоих — блестящие глаза, пот на лице, у Хару покрасневшие губы, у Хару мокрые губы, Мучо не может оторвать от них взгляд, Мучо наклоняется сильнее, и Санзу хнычет ему прямо в поцелуе. Мучо находит силы оторваться от лица Хару, упереться руками по обе стороны от его головы и продолжить вбиваться. Движения теряют ритм, Мучо теряет контроль, Харучие вообще в ощущениях потерянный, ловит телом каждую ласку. Санзу на пределе, Санзу движет бедрами вперед как-то особенно остервенело, у них, наверное, кровать вот-вот сломает стены, но они оба за шумом в ушах это не слышат. — Ясухиро, пожалуйста, Ясухиро… Мучо старается входить глубже, хотя физиологически это невозможно. Харучие сжимается так приятно каждый раз, когда член Мучо выскальзывает из колечка мышц, а сейчас, когда Хару на пределе, Санзу вообще узкий до черных кругов перед глазами, Мучо никогда не было так хорошо, ни разу. — Какой ты славный, — говорит Ясухиро Санзу, знает, что ласковая похвала его подстегивает. — Давай, мой хороший, мой славный… Санзу хорошо, Санзу стонет, Санзу хнычет, Санзу почти кричит, Санзу дрожит, Санзу пачкает себя и Ясухиро своей спермой. Мучо ловит отголоски его оргазма. Санзу выглядит вытраханным и уставшим, домашним таким, если бы у Мучо были силы и выдержка, он бы не выпускал такого Хару из кровати всю ночь. Мучо наваливается на Санзу, одна его нога всё еще на мучовском плече, вторая вытянулась на кровати; Мучо беспорядочно целует-кусает шею и ключицы Харучие, его светло-розовые шрамы в уголках губ, дышит шумно, и на особенно глубоком и сильном толчке замирает. — Блять… Действительно — блять. Они оба — вспотевшие и уставшие, Мучо остается все еще внутри Харучие, им хорошо до невозможности, они… — Ты как, Хару? — М-м. надо потом повторить. Они лежат так еще какое-то время. Санзу клюет носом, моргает сонно, Мучо всё-таки выскальзывает из него, снимает резинку. Ясухиро тащит на себе Санзу до душевой, садит на низенький деревянный стульчик, включает теплую воду и направляет лейку в сторону зама — тому вообще равнодушно на воду, он приваливается спиной к стенке душевой, сидит с закрытыми глазами. Вот-вот заснет. Мучо цокает. Вечно так — идеи с ебанцой с утра пораньше в голове у Харучие, а разгребать всё — менять простынь то есть и намыливать сонное тощее тело — на Мучо. …Вообще-то Мучо хотел сходить в супемармаркет и затариться продуктами. Но он устал, как после хорошей драки, а еще Санзу в его собственной футболке посапывает под боком, и в теле такая приятная истома, и… — Ясухиро-сан, — сонно бормочет Хару, — не вертись, дай поспать. Мучо, поддавшись секундной нежности, целует Хару в висок, и Харучие подставляется под поцелуи даже через дрему. Мучо накрывает его и себя одеялом поплотнее, вдыхает запах свежестиранного постельного белья и химозного порошка. И не вертится. Пусть Хару поспит.