Громче всего.

      Он кладёт под язык таблетку и расслабленно откидывается на подушки, те в ответ неприятно хрустят, как и его шея. Какая это по счету? Всего лишь вторая. На столе лежат ещё восемь. Но это не важно, потому что чистые, как слеза младенца, амфетамины все равно не дадут завтра наступить. Это не важно.       Умирать до колик от смеха привычно, возможно, потому что он торчок, который сдохнет от передозировки. Мерзкий коп, который вместо того, чтобы бороться со злом, примкнул к нему и возглавил ряды. Гарри отстранённо думает, что Дик Маллен умер бы не так, а хотя бы от шальной пули, закрывая собой напарника. Нога, будто издеваясь, начинает ныть, напоминая, что пули-то у него уже были, но все оказались не просто дурами, а закоренелыми идиотками. Наркотики точно не поведут. Да?       Голоса притихли, видимо, обидевшись, что не смогли отговорить, Электрохимия свалила, невзирая на вкусный способ забытья, оставив его без последнего трипа. Было до ужаса обидно, колеса не вставляли, разве что спать меньше хотелось. И жрать. До ужаса. Сил встать не было.       Только Концептуализация и Внутренняя Империя тихо шуршали между собой в углу, не мешая основному потоку мыслей, создаваемому непосредственно хозяином этого то ли табора, то ли наркопритона. Часы на стене с обшарпанными обоями в белый кирпичик показывают час ночи. Скоро принимать следующую таблетку от жизни. Пока даже не хочется блевать. И пить. Хочется рыдать. Гарри упрямо молчит, сжимая синеющие губы в тонкую линию, смотря в потолок и отсчитывая секунды Тик-так, тик-так, тук-тук… Это не часы. Кто-то тарабанит костяшками в двери. Или это сердце? Тук-тук, тук-тук. Как раз по звуку на одно сокращение. Но дверь вдруг открывается, и к Гаррье со скоростью звука подлетает фигура, нависая сверху и прижимая пальцы к пульсу на шее. Стучит. За окном дождь. С волос капает на диван, рука, обтянутая перчаткой, все ещё прижата к шее, грудь тяжело вздымается, заставляя полы оранжевой куртки трястись. — Сколько?! — это не голос лейтенанта Кицураги, нет, это рык разъяренного волчары, который обнаружил, что кто-то тронул его стаю: — С к о л ь к о?! Изящная ладонь неожиданно больно сдавливает плечо, мозг немного проясняется от дымки опьянения удивлением и приятным теплом за грудиной. — Две, — язык заплетается, грузное тело трясет в мелкой лихорадке. Ким обмякает, колени слабеют, и он опускается на пол, утыкаясь лбом в подлокотник видавшего жизнь дивана. Монстр кошмарного, темно-изумрудного цвета пережил в своей диванной жизни столько же, если не больше, чем его владелец. Владельцы.       Тиканье часов барабанит по стеклу, а дождь назойливо стучит по ушам. Тик-так-тук.       Шорох. Гарри сползает с дивана и бережно прижимает Кима к горячей груди, пряча от тревог страшного — Серого — мира.       Дыхание Гарри вдруг становится громче дождя, часов, времени и мыслей.       Громче всего.