Признание

Леви отложил дочитанную газету и потянулся. Сидеть в больничной палате надоело до тошноты. Грязно-белые стены, серая мебель, здесь все серое и грязно-белое. Если говорить беспристрастно, было не так уж и плохо, конечно, могло и хуже быть, вспомнить хоть тот же подземный город, но все же это гребаная больница. В последние месяцы Леви, кажется, только тем и занимался, что глотал бесконечные таблетки и тошнотворные порошки, ходил на перевязки и процедуры (вернее, ходить-то от начал недавно, а до этого его возили в коляске, но об этом Леви предпочитал лишний раз не вспоминать), и делал бесконечно унылые упражнения лечебной гимнастики. Леви не знал, что бесит его больше: тоскливая серость больничных комнат, упражнения, казавшиеся глупыми и бессмысленными тому, кто ещё недавно летал на упм, или собственная беспомощность. На самом деле, хуже всего была тоска, иногда накатывавшая на него по ночам, но её он старался к себе не подпускать, предпочитая злиться. Злость давала силы, в то время как тоска обволакивала мутной удушающей серой пеленой, утягивала его в тёмную глубину, из которой вряд ли вернёшься. Леви помнил, как в давней вылазке за стены один из разведчиков, ещё совсем молодой и неопытный парень, провалился в болото. Вытягивали его тогда вдвоём. Сам-то парень был лёгкий, но болото не желало так просто отпускать свою жертву. Ему, болоту, просто, блин, не сказали, что борется за добычу оно не абы с кем, а с сильнейшим солдатом человечества. Эрвин тогда подоспел на помощь вовремя. Теперь со своим серым болотом Леви сражается один. И, надо сказать, у него это не так уж плохо получается. Особенно когда заходит кто-то из ребят, а заходят они частенько. Стук в дверь. "Входите!"- Леви оборачивается к двери. Петра! Он не видел её всего два дня, что ж он радуется опять, как дурак? "Здравствуйте, капитан!". Рыжие волосы слегка растрепаны (бежала по лестнице?). Улыбается чуть обветренными губами, в глазах светится веселье. Она вообще теперь часто улыбается, особенно когда видит его. Так, блин, стоп. Опять он навыдумывал себе какой-то чуши. Он просто скажет ей то, что решил, просто потому, что теперь наконец-то можно, а там - будь что будет. «Здравствуй. Заходи, не стой в дверях». «А я вам что-то принесла, и такого вы точно ещё не видели!» - Петра протягивает ему маленький, с кулак, ярко-оранжевый мячик. Поверхность его прохладная, вся в мельчайших неровностях и в то же время глянцево поблескивает. В серой комнате это единственный яркий предмет. «Что это за штука? Какой-то фрукт? Явно заграничный, у нас на Парадизе сроду такого не росло». Леви подбрасывает мячик на ладони и с удовлетворением отмечает, что отсутствие двух пальцев не слишком в этом помешало. Эти гребаные упражнения не так бесполезны, как кажется поначалу. "Ага! Называется "апельсин". Очень вкусный и ужасно сочный. Только его надо почистить, прежде, чем есть. Конни сначала откусил прямо так, всю дорогу потом плевался. Кожура у них горькая, хотя за морем и её умудряются использовать. Продавец нам сказал, что из неё варенье варят, или что-то вроде того. Ну, с сахаром, может, и ничего выходит. Это мы с ребятами утром ходили на рынок, там теперь много чего нового можно найти..." Продолжая рассказывать про рынок, Петра подходит к столику у окна, роется в сумке. Леви смотрит на неё. Она ищет что-то то в сумке, на него не глядит и ему можно не прятать глаз. Волосы падают Петре на лицо, в солнечных лучах они отливают то ли золотом, то ли медью, то ли янтарем. Солнце бывает в комнате Леви всего пару часов в день, и Петра пришла именно в это время. Так вовремя. «Твоя бестолковая башка такая же рыжая, как этот твой апельсин,» - думает Леви. Вслух не говорит. С Ханджи было в этом плане проще. С Ханджи он почти всегда мог брякнуть все, что приходило в голову, от неё ему особенно нечего было скрывать. Но Ханджи не Петра. Он осознал свои чувства к Петре года три назад и все эти три гребаных года, кажется, только тем и занимался, что задвигал эти чувства подальше, прятал их по тёмным углам, иногда так усердно, что сам начинал верить, будто их нет и никогда не было. Война не время для таких чувств, в этом Леви был уверен абсолютно. По-крайней мере для него, Леви, точно не время. А работа в разведке всегда была войной, даже до первого прорыва титанов сквозь стены. И вот теперь война закончилась, титаны уничтожены, он остался со своими чувствами один на один. И с Петрой. Она наконец-то находит в сумке то, что хотела. "Да вот же оно, я его оказывается, в карман положила". Кладёт на стол большое ярко-красное яблоко. "А вот яблоки, представляете, оказались того же сорта, что и у нас в саду росли, очень вкусные, кстати." Встретившись с ней взглядом, Леви быстро отводит глаза. Черт возьми, пора уже говорить то, что решил. Ну же, Леви! Он собирается было открыть рот, но чувствует, что губы его плотно сжаты. Они отказываются двигаться, отказываются произносить слова. И тут на Леви, как волна на морской берег, накатывает злость. Злится он на все сразу: на свое тело, устроившее этот внезапный саботаж, на эти осточертевшие грязно-белые стены, на всю свою переломанную, исковерканную долбаную жизнь. Ну же, Леви, не молчи, какого черта ты тупишь, как последний безмозглый титан! «Я люблю тебя,»- произносит он. Леви слышит свой голос словно со стороны, резкий, злой голос, грубый тон. Разве таким тоном вообще говорят о любви?! Он поднимает взгляд на Петру. Глаза у неё стали огромные, на пол-лица, губы приоткрыты от удивления. Не ожидала. Да и кто бы мог ожидать от несгибаемого, стального Леви, лучшего, блин, солдата человечества. Он и сам-то от себя всего этого не ожидал. И, чтобы как-то объяснить ей свое внезапное признание, он говорит : «Война кончилась, Петра. Ты понимаешь? Война кончилась». Она смотрит на него еще секунду, как будто пытается осознать смысл этих слов, а потом вдруг начинает плакать. Закрывается ладонями, слезы текут по пальцам. Она с трудом переводит дыхание между всхлипами, голос её звучит странно, жалобно, и очень тихо. Но Леви слышит ее. Всего несколько слов, но сейчас ему больше не нужно. «Я... тебя...тоже.. люблю...» Петра плачет. Леви поднимается с койки, на которой сидел все это время. Тело движется как будто само, неподвластное разуму. Он не знает, зачем вообще встал и что собирается делать. Он шпана из подземного города, он солдат, он гребаный Аккерман, чёртов убийца титанов. Откуда ему, блин, знать, как нормальные люди утешают плачущую девушку. Любимую девушку, черт бы это все побрал! И тогда откуда-то из темноты, из самого дальнего уголка сознания появляется и становится отчетливым и ярким воспоминание. Вот он, маленький, четырехлетний, кажется, прибегает к Кушель весь в слезах. В руках у него сломанный деревянный солдатик, любимая игрушка, у которой только что отвалилась нога. Кушель сидит у стола. Он протягивает ей испорченного содатика, всхлипывает, размазывает слезы. "Не расстраивайся, Леви, его же можно склеить". Тёплая мамина рука ложится ему на затылок, притягивает ближе. Леви утыкается носом в мамино плечо, чувствует привычный запах её платья. Тёплые пальцы перебирают волосы на затылке, мамин голос, такой же тёплый, как и руки, ласково звучит над ухом. " Тише, малыш, тише. Всё в порядке, мой хороший. Мы с тобой вместе починим его, и он будет как новенький". Леви подходит к Петре, берет ее за плечи так осторожно, будто она может сломаться от его прикосновения, как та хрупкая фарфоровая чашка. Он привлекает её к себе, Петра утыкается лицом в его плечо, обнимает его, она все ещё плачет. Леви касается рукой ее затылка, чувствует под своими пальцами растрепанные волосы Петры. Он прижимается к её волосам щекой и закрывает глаза. "Тише, тише. Всё в порядке, моя хорошая", - думает Леви. «Мы с тобой вдвоём починим нашу долбаную жизнь, и она, чем черт не шутит, может быть, даже будет почти как новенькая».