джекпот

Первое, что он почувствовал, придя в себя – покалывающую боль в правой щеке. Поднять голову не получалось – кровь, стекавшая с лица, засохла, образовав нерушимый мост между ним и немного пыльным полом. Разрушить его попросту нет сил. Правый глаз и скула опухли и постепенно начинали синеть. Казалось, что тело все сильнее и сильнее срасталось с поверхностью, удерживавшей его. Удерживавшей где? Он понимал – двигаться было нельзя. Руки и ноги связаны за спиной, и если он сделает хоть насколько-нибудь шумное движение, то привлечет к себе лишнее внимание. Сначала стоило бы понять. Через какое-то время ему все-таки удалось увидеть сквозь маленькую щель уставших век примерные очертания. Не видно было ни стен, ни дверей. Только пустое пыльное пространство, упирающееся в июльские живые листья. Ему этого хватило с избытком – он знал место, где, просыпаясь от болезненного сна, люди могли встретиться глазами с мельтешащим полотном цвета хромакея. Он и сам часто пользовался этим уединенным углом, так похожем на гроб среди райского сада. И уже сейчас он понимал, что землю под ногами ему больше никогда не ощутить. Последнее, на чем будет стоять его ставшее хрупким тело, - бетонные плиты полузаброшенной стройки. Последняя цветовая гамма, которую ему предоставят возможность увидеть, - зелено-серая. Выходит, это все-таки неизбежно. Что бы ни менялось в этой вселенной, исход все равно один. Щелка пропала, но на сетчатке смазанным отпечатком осталось пятно зелени. Интересно, кто же все-таки сделает это? Все его прошлые попытки завершались неизбежным спасением. После каждого из них он пытался дать себе шанс. Себе и Такемчи, у которого же получилось один раз, значит, может получиться и снова. Но, вновь и вновь вставая на парапет крыши, он воскрешал истину – чтобы спасти их всех, он один должен уйти. Уйти окончательно, навсегда. Но ему все никак не позволяли, и он смирился. Скрылся от глаз, сменил свою жизнь, не на чистую, словно постиранное постельное белье, - на сдавленную, серую и покрытую слоем пыли. Как легко оказалось стать никем! По крайней мере, на время. Ему было отведено семь лет. Семь лет в темноте и одиночестве, семь лет без единой эмоции. Пульсирующая односторонняя головная боль, монотонная молчаливая работа, кратковременный сон без сновидений и с каждым месяцем все ниже спускающиеся по спине светлые волосы. Хорошо, что скоро это закончится. Хорошо, что кто-то все же решился. В следующий раз его, казалось, разбудили звуки выстрелов. Открыть хотя бы один глаз было на порядок легче, чем в прошлый раз, но картинка оставалась замутненной. Он сидел на стуле. В противоположном конце бесстенного этажа виднелась фигура, движущаяся вперед-назад по нарочито-выверенной траектории, иногда останавливаясь для выстрела в невидимую для него цель. Фигура на фоне хромакея… Он медленно начал перебирать в голове все знакомые картинки из своей прошлой жизни и подставлять их в качестве фона, пытаясь вычислить, в какую из них наиболее хорошо впишется эта полутень, постепенно приобретающая все более четкие линии контура. В какой-то момент он засомневался… Длинные смоляные волосы… Неужели он уже… Баджи? Фигура идеально встраивалась в картинку, подставленную им почти в первую очередь – у него не осталось явных врагов, но у прошлого он отнял многое. Почти все его прошлое – Тосва. Почти все оно по лоскуткам сшито из них шестерых. Все завязано на шестерке. Дьявол явно будет доволен, если ему удастся рассказать об этом при их скорой встрече. Баджи?... Нет, но тогда… Из-под уже отчетливо явного капюшона на пару секунд выглянула выцветшая желтая прядь. Теперь понятно. Может, это было предопределено еще тогда? - Я еще жив, Казутора. - Я знаю. - тихие слова донесло эхо. – Мне жаль. - Так должно было произойти. Тогда на его месте должен был быть я. Он бы не позволил всему этому... – он впервые произносил это не самому себе. - Может и так, Майки, - они стояли лицом к лицу на расстоянии шестидесяти шагов, но все равно могли представить глаза друг друга. Это все, чем они могли довольствоваться – сократить расстояние один из них не мог, а второй не хотел. Казутора не выносил ни единого прямого взгляда. Ни единого взгляда Майки. С того самого дня. – Ты готов? - Уже давно, - и все же хорошо, что это именно он. – Я ждал тебя все это время. Хорошо, что ты пришел. Казутора опустился на запыленный бетон. - Я хочу тебя услышать. В последний раз. - Мне нечего тебе рассказать. Я сожалею, и я рад. В последние минуты, наверное, всегда тяжело говорить. За эти сравнимые с вечностью семь лет ему почти не приходилось разговаривать с кем-либо, кроме себя самого. Что ж, в последний раз. Тишина окутывала, а знакомая фигура впереди растекалась по хромакею, и иногда казалось, что Казутора и вовсе растворялся, становился частью удаленной с фона картинки. Здесь должен был стоять Такемичи, но он бы никогда не решился. Даже если бы все еще мог ходить. Даже если бы Майки не лишил его возможности затащить собственное избитое и мягкое тело так высоко. Что ж, в последний, так в последний. - Послушай… - начинать сложнее всего. Казутора полностью поглощен ветвями и листьями. Майки казалось, что он один. Что напротив него сидел он же сам. – Я могу строить мотивационные речи, но не свяжу и пары слов, чтобы описать… Мне тоже жаль, что я все еще жив. Мне тоже жаль, что они столько потеряли… Если бы я только мог спасти всех. Если бы только он смог спасти меня... Знаешь, я же верил ему каждый раз, когда он обещал мне это. Иногда мне казалось, что все еще есть шанс. Что он вот-вот вломится в квартиру и накричит на меня, как он и обещал когда-то. Что он поведет себя, как мой старший брат. Он забыл про обещание, и вот как это обернулось. Я не смог удержать себя. Все пытаюсь понять, почему, но не могу. Не складывается. Почему я поступал так с теми, за кого когда-то отдал бы жизнь? Я не смог найти ответ. Может, он в моей слабости. Или так, или без вариантов… Я не оправдываю себя, но я ни к чему не был готов. Ни к одной чертовой потере. Ни к одному приступу боли. И я защищал себя так, как мог. И убивал себя так, как мог. Защиты ломали, убийства предотвращали. И ни черта не менялось. Из раза в раз. Может, я – просто ребенок, который пытается вести себя по-умному? Может я просто был ебаным ребенком, а, Казутора?! – он забыл, какого это – кричать. Эхо напомнило, как сломано он звучал. – Может, я не заслужил? Все мы не заслужили то, что нам попалось в этой сраной жизни! И во всех других! Ни в одной, ты слышишь, ни единый раз мы не были счастливы все вместе! И причиной всему был… А какая, к черту, разница, что было причиной? Устраняя одну причину, всегда находится новая. Всегда. И моя причина – это ты. Ты и это место. Место, где я не раз забирал жизни. Где я впервые сейчас ощущаю себя человеком, а не куклой на поводу у судьбы. Какая она все-таки сука, правда же? Почему именно мы? Это ведь несправедливо. Так несправедливо… Впервые он взывал к справедливости, а не пытался воссоздать ее. Все хоть раз нужно попробовать. Ему выпала честь взять на пробу чувство слабости и беспомощности в цепких, но старых и грубых ручонках судьбы. Ему выпал бесценный подарок – осознание собственной жалкости. Самый ироничный джекпот. - Я когда-то давно отдал тебе свою жизнь и преданность, - Казутора предпринимал попытки унять дрожь. Они оба знали, что плачут. Они оба делали вид, что это не так. – А потом отнял самое ценное, что у тебя было. Сейчас я просто… Расплачиваюсь с процентами. Я заберу жизнь обратно. Свою, а заодно и твою. Только я способен это сделать. Только я имею право… - Только ты имеешь смелость. - До скорой встречи. Майки не заметил ни звука поднимавшегося с бетона человека, ни звука взведения курка, ни выстрела. Он слышал только деревья. Деревья и смех старых, далеких знакомых. Он уходил под светлый марш этого смеха. Показалось, в нем отчетливо прозвучал второй выстрел, но волна пролетела мимо герметичной капсулы, наполненной шелестом и заливистым хохотом. Кажется, Майки тоже смеялся тогда. Искреннее, чем когда-либо прежде.