Карнавал Бессмертных

«…И когда разум поэта погрузится в омут, когда его муза сорвётся с цепи, а талант превратится в терзающее проклятие. Когда небо затянет черный туман, прорезаемый яркими пурпурными лучами, а трава на земле превратится в ветви плюща — в городок приедут они. Карнавал Бессмертных. Те, кто был отвергнут собственным сознанием, кто потерял ориентир. Они примут каждого, и каждый получит свою роль в великом шоу…»

      — Подозреваю, мадмуазель Зефир-на-Гарнир отчётливо слышала трель будильника, поднявшую на уши весь дом.       Зефирайн через силу заставила свои веки открыться, оголяя глазные белки и встречая режущее воздействие атмосферы.       — Зе-фи-райн, Виктор. Меня зовут Зефирайн Гарньер. — сонно пробубнила лисица, механически подымая торс на 90 градусов относительно поверхности кровати и почёсывая светлые волосы на голове.       — Конечно, тебя зовут Зефирайн, но какое ещё слово способно пробудить тебя от пятнично-субботней спячки, в которую ты впадаешь в конце каждой рабочей недели? — размытый голос супруга она понимала с трудом. В ушах всё ещё гудело после прошлой бурной и крайне истощающей мозг ночи, а глаза не успели привыкнуть к цветовой гамме реального мира. Виктор Гарньер казался ей просто коричневым пятном на сером фоне.       — «Завтрак». Используй его почаще, пожалуйста. — И с улыбкой девушка постаралась привести в движение все части тела, отвечающие за перемещение в пространстве.       Предприимчивый и постоянно занятой Виктор, как и обычно, занимал своё место у широкого обеденного стола, развалившись в мягком кресле напротив пустой тарелки и джентльменской чашки джентльменского кофе. Утренних газет он не читал; отдавал предпочтение сарафанному радио. Ему казалось, что узнавать только то, о чём постоянно беседует его окружение — это отличный способ фильтровать входящую информацию, оставляя в голове только стоящие внимания новшества мира. Тем более, что всё его окружение — это глубоко любимая и не превзойденная супруга Зефирайн Гарньер «Келли», а также стадо непомерно глупых и озабоченных низменными потребностями придурков, которых он вынужден считать «коллегами по работе». К этим зверям у лиса было особое презрение и отвращение. В его и без того занятой голове не могла уложиться мысль, что его ближайшие знакомые не имеют целей в жизни выше, чем отработать свою смену и отправиться на диван, послушать радио, или заполнить однообразие жизни дымом от дешёвой сигары, напичканной сырой травой с газона, нежели табаком. И ведь этих же самых «коллег» в обычном обществе принято считать весьма образованными!       «Зефир» появилась в обеденной комнате смутной тенью кремового цвета. Безмолвно села напротив Виктора, не в состоянии сказать хоть что-нибудь осмысленное. Виктор уже давно знал, что субботнее утро — это время, когда душа Келли уходит из этого мира прогуляться по миру духов, оставляя себе на замену пустую оболочку, способную только к выполнению механических действий и произношению звуков, которые могла бы издавать аквариумная рыбка, вдруг научившаяся говорить:       — «Всё хорошо, Келли?» — Спросит у неё Виктор.       — «Сёкакабымно…» — Ответит ему Зефирайн.       В этот раз ситуация была уже получше. Зефир смогла задать осмысленный вопрос:       — Виктор… — начала она и проглотила кусок омлета, обратив на себя внимание, — Тебе знакомо имя «Агнес Лийен»?       — Отчасти. — Виктор натянул очки и еле видно ухмыльнулся, — Это ведь та самая эскортница, в один момент открывшая в себе талант к поэзии, я прав?       — Уже не имеет значения. — Зефирайн самодовольно улыбнулась в ответ, — Она решила не следовать моим советам и опубликовала свою новую поэму «Вчерашний День», оставив на поверхности все свои мятежные настроения.       — Разве это было чем-то плохим? Насколько я знаю, толпа малолетних поклонников боготворит её за смелость взглядов.       — Фанаты похоронили её творчество, когда она между слов оправдала наркоманию и проституцию.       Виктор не смог сдержать лёгкий смех, едва не пролив на свой коричневый джентльменский халат джентльменский кофе.       — Толпа оказалась разборчивой, — сквозь смешки сказал он, — Агнес должна была рано или поздно скатиться в посредственный катализатор подросткового бунта.       — Это то, о чём я ей всегда говорила. Но знаешь, что она мне отвечала?       — И что же?       Келли развязала платок на воротнике повседневной для неё мятной шёлковой рубашки и приложила его ко лбу, имитируя одну из прядей узнаваемой причёски Агнес. Вытаращила жёлтые глаза и выкатила нижнюю губу, а после чего сказала ненормально низким голосом:       — «Я — поэтесса-авангардистка!» — И нелепо раздула платок вместе с остальными волосами. — «Я — это новое слово в поэзии, моё искусство сможет принять только новое поколение, не то что вы — смирившиеся со своей безвольной сущностью консерваторы!»       — И как думаешь, её искусство было понято?       Зефирайн улыбнулась в очередной раз.       — Все в один момент поняли, какая она бездарность. После «Вчерашнего дня».       — А ведь у неё был шанс…       — Не было.       Виктор сделал паузу.       — Подумай, Виктор, у тебя это всегда получалось. — Келли принялась загибать пальцы — Она с каждым разом писала всё более смелые вещи, всегда вела себя вызывающе, её целевая аудитория растёт… в физическом смысле слова. Она…       — Зефир. — Остановил её Виктор, — Ты ей завидуешь?       Этот вопрос застал лисицу врасплох.       — Нет. — ответила Зефир, — Мне радостно, что в офисе редакции будет появляться на одного сумасшедшего меньше. — А спустя пару секунд добавила, — Ты же знаешь, Вик, зависть — это лишняя трата времени.       — Кстати, о времени, — Виктор отставил джентльменскую чашку без джентльменского кофе, — Ты ведь помнишь, какое сегодня событие?       — Я помню, — голос Зефирайн стал бархатным и приятным слуху, — Годовщина нашей свадьбы? Первая…       — Первый год совместной жизни под кольцами, ты представь. — Лис перенял этот приглушённый тон голоса, — За это время произошла всего одна ссора, три тысячи сто сорок семь споров и в два раза больше совместных решений. — Глаза Виктора радостно сверкали в свете утреннего солнца из окна перед ним. Зефирайн смотрела в них, как на две изумрудные бусины. Казалось, радость распирала мужчину изнутри, стараясь выпустить на волю все его эмоции, которые Вик старательно подавлял всю жизнь. Зефир не понимала, почему волю чувствам её муж даёт только когда он рядом с ней или в полном одиночестве.       — Я долго думал, чем можно превратить обычную субботу в уникальный день в году. И знаешь…       — Нет, Виктор, не надо. — Со смущённой улыбкой сказала Зефир, — Только не ещё один поход на лекции Жака Рубенса, прошу. Этот дуралей пять раз подряд перепутал переменные в собственных уравнениях, я не могу его слушать.       — Жак Рубенс несёт полную чушь; я понял это спустя два дня повторных прослушиваний его выступлений по радио во время готовки ужина. Больше я ни за что тебя туда не поведу, будь уверена.       — Тогда что ты задумал? О, нет, не говори! Я попробую угадать. Будем вместе читать книги до полуночи, а на утро спорить, у кого голова болит сильнее?       — Мы и так занимаемся этим каждую неделю, Зефирка. Думай нестандартно.       — Тогда… Хм. Тогда сходим в театр?       — Театр слишком скучен. В последний раз ты уснула на тридцатой минуте выступления того певца с бородкой.       — По магазинам?       — Долго.       — В кафе?       — Дорого.       — В гости к родителям?       — Симон Гарньер и Кольт Келли. Гремучая смесь, ты понимаешь. Собрать всю семью за столом и вот спустя час он превращается в стол для дебатов.       — Помню. Тогда что?       Виктор встал из-за стола и, по-доброму, издевательски ухмыльнувшись, направился к ней, хихикая. Когда он подошёл к Зефирайн вплотную и наклонился прямо к её уху, она услышала будоражащий душу шепот, сказавший всего одно слово:       — Цирк.       У девушки неприятно перехватило дыхание от удивления. Чувства были чем-то средним между сердечным приступом, шоком, безмерным счастьем и неконтролируемым порывом любви к мужчине напротив.       — Боже, Виктор… — Выдавила Зефирайн из груди, затянув платок на шее.       — Сегодня вечером в Гленди приезжает известный Цирк Поющих Фонарей в звёздном составе. — Виктор достал из кармана халата цветную глянцевую вырезку, которую когда-то оставил себе в напоминание, — Знакомые рассказывают, что они выступают ещё с конца прошлого века.       На красочной картинке, что Виктор показал Келли, были изображены небольшие пурпурные цирковые шатры, а за ними, на темном небе, виднелись полупрозрачные силуэты, по всей видимости, участников труппы. Тень клоуна в забавной шляпке и свисающими ушами, утончённые очертания дамы в роскошном платье с огромным воротом и парой карт в лапе; на заднем фоне нависал силуэт мужчины невероятно мускулистого телосложения с двусторонней кувалдой на плечах, а рядом с ним наоборот, маленький силуэт мышонка с распростёртой в сторону лапкой, которая держит что-то круглое. За всеми ними скрывалась огромная фигура в цилиндре и с горящими фиолетовым огнем глазами. На обратной стороне была нарисована стена, где было написано:

«Слышишь пугающий стук колес по рельсам? Этот праздничный вой свистка поезда, а в бесчисленных ярких вагонах того поезда — музыку сотни инструментов? Чувствуешь, как сердце готово вырваться из груди, а лёгкие наполняют ароматы сахарной ваты и попкорна? Знай же, что в твой город приезжает великий, невероятный, загадочный, ужасающий воображение Карнавал Двуликой маски! Приготовься к погружению в атмосферу праздника и безграничного веселья, бери с собой друзей, знакомых, родителей, бабушек и дедушек. Устрой путешествие в поисках загадок Двуликой маски, а под конец дня — насладись невероятным шоу цирковой группы Поющих Фонарей! Каждую субботу с сентября по ноябрь, с 8:00 до полуночи, около ж/д станции «Гленди» Не пропусти!»

***

      Маленький тихий городок Гленди никогда не привлекал огромного числа туристов. Построенный на берегу широкой реки, он был по-своему уютным. Серое небо, коричневые фасады кирпичных зданий, постоянно наступающий туман и почти не прекращающийся лёгкий дождик. Идеальная среда для художников, поэтов и других тружеников искусства, лишь бы свитер был потеплее. Так считает не только Зефирайн, но и каждый, кому посчастливилось купить здесь квартирку. Из большого производства здесь только один несчастный угольный завод, да и какая-то фабрика на отшибе, в основном — фермы, сады, магазинчики всяких приятных мелочей, рестораны, кафе, Малый театр и ещё сорок пять тысяч жителей, больше половины из которых — приезжие. Остальные знают друг друга по именам и живут большими земледельческими семьями. Именно этот скромный городок выбрал Виктор, как прибежище от громких улиц его родины. Как же он обожал встать утром на балкончике, ступив босой лапой в лужу на полу, и поймать языком пару дождевых капелек, а после приготовить джентльменский кофе, не спеша собраться с мыслями, подумать о планах на сегодняшний день, намеренно обозвать супругу «Зефир» и по-быстрому сбежать из дома в местную стоматологию. На сегодняшний день его ожидало что-то подобное.       Сколько существует профессия зубного врача, столько же существует вопрос: что привлекает стоматологов в их профессии? Некоторые открыто признают, что им нравится причинять дискомфорт своим пациентам, а некоторые отвечают просто: «Если не я, то кто?». Виктор же имел собственный взгляд на эту ситуацию. Тонкая, мелкая работа привлекала его с самого детства, аккуратность была стилем его жизни, а потому и лечение зубов стало его призванием. Ввод анестезии сверхтонкой иглой, аккуратное обращение с препаратами и мастерское владение инструментами стоматолога — всё это вызывало настоящий восторг у Виктора, хоть он его и не показывал. Редко он мог улыбнуться, если больной уходил с кресла полностью довольный результатом. Тогда самолюбование и удовлетворение достигали своих пределов.       Зефирайн же не могла похвастаться такой «интересной» работой. Её труд был куда менее значительным, куда более монотонным и до ужаса требовательным к огромному запасу нервных клеток. Да, работа на издательство, да ещё и самое авторитетное по всему Гленди и за его пределами, а название-то какое: «Магнус Либер» — была не столько сложной, сколько… морально изматывающей. С улиц города «трудяг искусства» в приёмную сплывались десятки литераторов, желающих показать свои творения публике, но только обязательно в красивой обложке, с дорогой печатью, приятно пахнущими белоснежными страницами и чтоб чернила были первоклассными, да погуще. И, прорывая первый рубеж обороны через приемную, где в авангарде стояла хорошая подруга Зефирайн — сорока Челси, являющаяся почти единственным оператором «алло»-центра и тем самым приветливым лицом, которое встречает вас на любом похожем пункте администрации — толпы окрылённых предвкушением успеха писак попадали туда, где, в большинстве своём, их путь и кончался: «редакция».       Это злачное место, где определяется дальнейшая судьба книги, стало могилой для многих шедевров, и кафедрой для избранных. В редакции новоявленные таланты отсеивались, словно зерно, и оставались только те, кто мог принести Магнус Либер доход. Зефирайн была частью этого страшного суда, способного на месте казнить дрожащую душу автора, представшего перед ним. И Зефирайн была прямым свидетелем этого процесса. Ведь ее остеклённый кабинет находился совсем рядом. Она слышала эти гнетущие беседы ведущих редакторов с потенциальными клиентами и всегда… почти всегда знала исход. Прямо сейчас, не отрываясь от чтения очередного звёздно-галактического опуса Рене Пинкертона — амбициозного фантаста, всегда скармливающего Магнус Либер отлично продающееся чтиво — она вслушивалась в разговор за тонкими дверями.       Тот голос, что был постарше, постепенно набирал тембр, отвечая на такой же грубый женский голос. Келли знала оба: ведущий редактор Адриан Стивенс-старший, избравший своей специальностью исключительно мрачные повести, зачастую военной тематики (ведь он и сам был своего рода военным), и такой тошнотворный, прокуренный дешёвыми сигарами и давно промытый литрами кислотного суррогатного пойла корявый баритон её прогрессивного величества Агнесс Лийен.       Зефирайн было сложно сосредоточиться на чтении, когда в ее ушах происходил настоящий беспорядок. В один момент она отбросила бумаги и демонстративно откинулась в кресле, сложив лапы и обратив на себя внимание сидящей в этом же кабинете Мадам Шунь — престарелой крольчихи в ярком свитере, малюсеньким пенсне на носу и таким уютным цветочным пледом, пропахшим жареным маслом и ягодами.       — Што-то случилось, золотко? — пролепетала бабушка.       — Я не могу работать, пока эти двое там, мадам. Это… Это невыносимо.       — Эта Агнесс… — понимающе заворчала Мадам Шунь, — знавала я её ещё тогда, когда она воровала мужей у девиц. Такая непристойная и шальная… Бох свидетель, не мохла она тут оказаться, ой не мохла…       — Мир изменчив, Шунь.       — Некоторым лучше не меняться; без них живётся спокойней, уш я-то знаю.       В один момент дверь в кабинет стремительно открылась и внутрь ворвался средних лет баран в коричневых брюках на подтяжках, в акриловой полосатой рубашке и скромным зелёным пластроном. Он злобно расправил копыто вдаль и посмотрел куда-то в сторону.       — Если у вас, фрау Лийен, остались некоторые нерешённые проблемы с фройляйн Гарньер — прошу вас.       Вслед за Адрианом в кабинет вошла тигрица, не старая, не молодая, весьма нескромного сложения, в пышном сиреневом платье, накинутым поверх роскошным белым полушубком, местами грязном от следов пролитого пойла, а на голове — та самая узнаваемая седая прическа, тем не менее, начавшая постепенно возвращать свой натуральный оранжевый цвет. Взгляд её хищных, сверкающих пластмассой глаз всё рыскал по комнате в секундном поиске, пока не нашел то, или точнее — ту, кто ему нужна.       Келли смотрела на лишенные былой грации движения, словно кобра на дудку, в ожидании колких претензий со стороны существа, полностью лишённого способности к логической мысли и окрылённого призраками своего былого величия над умами мятежной молодёжи. Всё такая же высокомерная и напыщенная Агнесс одним своим взглядом из-за гордо приподнятого носика вызывала некое молчаливое отвращение у Зефир. Чем ближе, шаг за шагом, она приближалась, тем сильнее становился духан спиртного вперемешку с дорогим парфюмом и сигаретным дымом, а когда она настигла края стола напротив Зефирайн, выпрямилась, гордо выпятив вперёд грудь и сложив лапы на боках, и открыла рот — в морду Зефирайн пыхнул стойкий ядовитый мор чеснока. Ей едва хватило самообладания, чтобы не отвернуться.       — Ну-с, мадмуазель… — смакуя каждую букву, протянула Агнесс.       — Утро доброе, мадам Лийен. Рада вас видеть… Снова. — натягивать улыбку милейшей скромности и дружелюбия не было смысла; цель визита Агнесс была ясна, как день…       Злобный взгляд сверлил переносицу Келли, Агнесс покусывала губы и постоянно двигала нижней челюстью, напрягая зубы.       — Будьте добры объясниться.       — В чем?       — Вы и сами знаете, госпожа-всезнайка, за что несёте вину.       — Без малейшего понятия, мадам Лийен. Закончите свою мысль.       Накрашенные сажей брови тигрицы сошлись вместе, а ноздри раздулись, ровно как и сосуды в белках глаз.       — Моя поэма… — Наводящий ужас взгляд заставил сердце Зефирайн забиться чуть чаще, — «Вчерашний день» был иконой авангардного искусства, гласом свободы над подконтрольными предрассудкам мозгами. Этим шедевром я хотела открыть для себя новое направление в искусстве, расширить границы дозволенного, схватить старое общество за живое и заставить «их» смотреть жестокой правде в глаза! Произвести фурор! Но вы… — Её пушистый кривой палец прошёлся по всем присутствующим в кабинете, — Вы все задушили его… Обезобразили и извратили его смысл. И вы, Гарньер! Вы сделали очень многое для того, чтобы поэма провалилась, а я — стала посмешищем даже в глазах своих фанатов! Вы своими собственными лапами нацепили на меня клоунский нос! Превратили прогрессивный пример для подражания в… в… В пугало огородное!       Непередаваемое безразличие прекрасно виделось в сухой морде Зефирайн. Она знала, что попытка спорить с Лийен закончится именно так, что мнимая власть над неокрепшими умами вперемешку с противоречивым прошлым и отвратительными привычками сделает из пусть и гадкой, но имевшей смелость начать жить с чистого листа тигрицы вот это: Куклу, переставшую воспринимать любые авторитеты и потерявшую способность к самокритике и принятию чужих советов. Стоило Келли поставить под сомнение «Вчерашний день», как на нее тут же пало проклятие. И теперь — оно пришло в силу.       Ещё шесть минут длился монолог Агнесс, изредка прерываемый паузами; отвести дух. Адриан молча стоял за спиной Агнесс, у стены, сложив копыта и почёсывая седую кудрявую прическу, успокаивая головные боли. Мадам Шунь, наученная опытом времени, безразлично продолжала вычитку своего текста, абсолютно не обращая внимания на происходящее с её коллегой. И подняла она голову тогда, когда Агнесс, наконец, замолчала. Видимо, посадив голос.       Десять минут обильного обмывания в словесных нечистотах не обошлись даром для молодой сотрудницы, а потому, забыв любую этику, Зефирайн решила провести ответный ход:       — Вы обогнали своё время Агнесс, — начала она, — Не знаю, когда я и мой муж сляжем в могилу, но уверяю вас, что даже спустя сто лет с того дня никто не станет оправдывать проституцию и наркоманию так же яростно, как это делаете вы.       Надменное лицо Лийен не сменило эмоции.       — У меня была простая задача — отредактировать ваш текст под формат публичной печати; мириться с моей редактурой вы не стали. Если в провале и виноват кто-то из здесь присутствующих, то это только вы, Агнесс.       — Что-ж, а теперь объясните мне…       — А теперь вон из кабинета!       Настолько грубое и при этом до жути холодное обращение с клиентом заставило Шунь дёрнуть бровью, Адриан переменился в настроении. Высокомерие Агнесс сменилось странной улыбкой удивления, её стеклянные глаза округлились.       — Больше в этом издательстве вам не рады, мадам Лийен. Избавьте это помещение от своего вонючего присутствия и возвращайтесь тогда, когда стёкла вблизи вас перестанут потеть!       — Кажется, вы слегка забылись, Гарньер!       — Я чувствую острую нехватку уважения к профессионалам внутри вашей промытой бурбоном жалкой душонки, как и разума в голове! Советую вам бросить пить, а лучше — почитать свод правил хорошего тона…       — Да вы…       — И почему вы до сих пор здесь, Агнесс? Советую вам убраться отсюда, пока вы не обнаружили рукопись своей последней поэмы у себя там, куда беспрепятственно не проникают радиоволны! Мне надоело ваше постоянное нытьё, нечищеные зубы и высочайший уровень самомнения!       Холодная невозмутимость на морде Зефирайн в синергии с её словами, казалось, взбесили Агнесс. Однако собственная гордость не давала ей высказаться, особенно — в присутствии других редакторов.       — Не забудьте изложить все свои впечатления в «Книгу жалоб и предложений», прошу вас.       Всё. Последняя капля терпения Агнесс, что сдерживала гнев, иссохла, и тигрица выгорела, словно свеча.       — Мистер Стивенс! — крикнула она на мужчину, не найдя других путей выхода, — Мне нужно срочно поговорить с Оливье по поводу поведения одной из его подчинённых!       — Боюсь, герр Хуппер совсем недавно подцепил простуду. Его нет в офисе. — На прошитой сединой морде козла засверкала почти злорадная улыбка.       — Тогда передайте ему, что я намерена расторгнуть контракт с Магнус Либер. У меня больше нет желания работать с настолько… некомпетентным и грубым «профессионалом». Всего наилучшего вам и вашей семье, Зефирайн!       С этими словами Агнесс поспешила удалиться, злобно клацая каблуками по полу. Стук ещё долго разносился по коридорам, пока навсегда не пропал за хлопком двери и шелестом дождика на улице. Отойдя от мимолётного ступора, Зефирайн громко выдохнула, схватилась за уши и мягко приземлилась на кресло, с которого когда-то вскочила, незаметно для себя.       — Ох, шайсе… Ладно, — Адриан прошёлся копытом по бородке, — Если вдруг Хуппер спросит — ничего здесь не происходило, Агнесс всё выдумала и…       — Оливье будет рад эт слышать — вдруг сказала Шунь своим тихим голосом, — Для него эта ясва тоже была экой ещё заразой. Я уже давно знаю Оливье, он простит Зефирайн за её… Солнце?       Лисица сидела в одной позе, её всё такой же холодный взгляд был направлен в одну точку, но теперь он был… испуганным и беспокойным. Словно злобный дух держал её за плечи.       — Ох, не беспокойся об этом, золотце. Если Хуппер задумает что-то с тобой сделать — мы ему не позволим. Верно, Стивенс?       — Бесспорно. В конце концов, никто из нас не хотел бы терпеть её.       — Спасибо… Я… — Чувство свободы приятно затмило смятение, однако Зефирайн дала волю гневу, чего всегда пыталась избегать. Это осознание страшило её, вводило в ступор. А что, если бы всё зашло намного дальше? Если бы Зефирайн и впрямь накинулась на Лийен в тумане злости?       — Пойдём, выпьешь чаю. Тебе нужен небольшой перерыв, Келли. Сегодня ты сама не своя. — Адриан всегда знал, как с улыбкой поддержать дух своих коллег, хоть и не всегда подбирал для этого удачные слова. Потому и был весьма уважаемым работником в глазах издателя Оливье Хуппера. Непробиваемый, стойкий, готовый всегда прийти на помощь, прирождённый солдат и лидер — так его видели в коллективе.       — Д-да, спасибо, Стивенс…       — Она у нас девочка не от мира сего, Адриан… — проговорила Шунь, опираясь на тонкую трость и готовясь пройти следом.       — Хотите сказать «странная»?       — «Особенная»! — крольчиха ткнула клюкой в козла, — Экая вы бестолочь, Стивенс.       — Я не в обиде, Мадам, — добродушно отозвалась Келли и улыбнулась, принимая локоть помощи от своего коллеги.