Звёзды в кармане дождя

      Мятые улицы устилал рябящий дождь, когда последний в округе жёлтый фонарь потух, оставляя после себя нежданную колючую мглу позднего ноября. С оголённых хилых деревьев улетели злые вороны, дабы вновь возвратиться ранним утром с подготовленными криками, а окна людских живых квартир мёртво молчали, впрочем, как и обычно.       Сегодня спокойнее заурядности: разносящийся шелест опавшей, грязной и размокшей листвы — слякоти, если хотите, — под хлюпающими ботинками, периодически вибрирующая тусклая вывеска магазинчика за углом и стабильный шум моторов изредка проезжающих где-то рядом автомобилей. Они не здесь, они на иной стороне, где есть всегда движение и шёпот цивилизации. В этих же знакомых скромных дворах ни души, лишь кошки и псы в закоулках в обнимку с пьяницами шатаются, а следом за ними крадучись рассекают глубокие лужи два молодых человека. Два бесконечно влюблённых в создаваемую холодную сказку молодых человека и их нараспашку раскрытые обожжённые сердца, готовые разорваться при малейшем учащении пульса. Обувь и носки насквозь в воде, джинсы у одного, брюки у второго придётся стирать вручную, куртки можно выжимать, а их громкий безосновательный смех записывать как отдельную симфонию. Симфонию Пушкина. Знаете, это тот самый момент, который никогда не захочется вспоминать (они и не вспомнят), поскольку лишь при малейших сложенных деталях мозаики захочется вывернуть себя наизнанку от быстротечности времени, от безжалостности необъятного мира.       Дорожка узкая, а воды с океан. Бомгю вырывается вперёд и, отпуская руку своего спутника, скачет по многочисленным трещинам-паутинам асфальта, намереваясь то ли сосчитать их, то ли угодить в ловушку пауков-рабочих. К канализации с шумом катится жестяная баночка пива, её внезапно ударяют ногой так, что она отлетает в неизвестность высоких кустов бордюра. — Ты так кошек распугаешь, — констатирует Чхве, следя за наматывающим круги около его персоны Тэхёном. Тот пинает камни, втаптывает брошенные окурки, гребёт воду стопами и изображает вселенское удивление на произнесённые слова. — Абсолютно плевать. — Пойдём в подъезд? — В пизду, — не в духе вовсе.       И так меняется уже третий двор подряд. Они гуляют по просторам спального района отнюдь не в первый раз, считайте, уже в пятидесятый, поскольку подобные полуночные игрища вошли в раздел «традиция» ровно год назад. Тогда оба парня и познакомились почти при таких же обстоятельствах: дождь, дорога, осень. Только загвоздка была в том, что Кан сидел под каким-то навесом с котёнком на руках, а Чхве прочёсывал чуть ли не город в поисках этого сбежавшего клубочка (в тот момент кусочка грязи). Пару слов — Тэхён и Бомгю выпивали за школой и прогуливали биологию стабильно раз в две недели. Вот какие неожиданности может скрывать в себе параллель старших классов.       И всё неправильно, всегда всё было неправильно. Когда начал существовать их громогласный союз, весь мир стал неправильным, его будто поставили вверх тормашками и выкинули в блендер. — Время остановилось. Не чувствуешь? — с многозначительной усмешкой спрашивает Кан, усаживаясь на сырую скамью всё-таки найденной впопыхах беседки, существующей, кажется, веками на этой скудной детской площадке. Парень откинул в расслаблении голову на своеобразную, исписанную в номерах телефонов спинку конструкции; по ней, кстати, ползали ошалевшие погодными условиями муравьи, но Тэхёну об этом никто не сообщит. В руках полуночника недопитая кола, в распоряжении больное горло с законно подписанным больничным и хранящиеся в карманах хрустальные звёзды юноши напротив. — Если при ответе мне нужно думать, я умываю руки, — шепелявит Чхве с зажатой сигаретой в кривых зубах; ему бы сходить к ортодонту, клыки больно задевают щёки изнутри, царапают до свода челюсти. Ровно через пять минут, когда Бомгю в хаосе насквозь промокшего портфеля найдёт подаренную лично Тэхёном зажигалку, от него завоняет дешманским ментолом. Но пока чувствуется специфичный запах грунта и перебивающего его бензина — неподалёку какой-то такой же любитель тьмы чинил свою тачку.       По металлической крышке их укромного местечка раздражённо барабанили капли, за углом блеяли голодные собаки. Мокрые волосы у одного и второго убого прилипли ко лбу и щекам, а меж юношами застыл немой смех гулкого чувства; сумерки сгущались кашей и превращались в изысканную ночь, полную тайн и воды. Бомгю и Тэхёну было заебись в зените прекрасного.       Над молодыми людьми пропасть и вагон утерянных ранее и обретённых ныне мечт, разливающееся будущее в круглосуточном газетном киоске и искры истинны где-то поблизости. Саксофон играет, ночной рассвет обретает могущество. А ещё они влюблены друг в друга. И если это и есть молодость, то Бомгю готов отдать себя, проиграть в покер или убить человека, чтобы сие ни за что не заканчивалось, чтобы незамысловатое чувство обрело, пустило корни прямиком в сердце и лёгкие. Считается ли это за проявление эгоизма? Может быть. Но кому из нас хочется стареть?       Бесконечность — синоним его избранника, синоним их ночи и осеннего дождя. Синоним жизни и вопиющий слоган мечты, жаль, не американской.

Звёзд сегодня не видно, они все небрежно раскиданы по карманам.

      Пятница.