We were born sick, you heard them say it

      Июнь — это просто... действительно чертовски тяжело для Дина. Путешествуя, он видит, как июнь приносит бесконечную гордость в один штат и безудержную гомофобию в другой. И он не знает, как поступить, ни в одном из них. Он просто всё время боится и думает об этом. И, похоже, он осознаёт. Он боялся 38 лет. Он был напуган с тех пор, как отец сунул ему в руки маленького брата. Он постоянно напуган. Но это? Это другой уровень страха — это страх, который ощущается совершенно иначе, чем чувство, которое он испытывает, когда входит в гнездо вампиров или в дом с полтергейстом.       Это тот вид страха, который появляется в пятнадцать лет, когда его отец говорит: «Мы все равно должны им помочь», узнав, что похищенные мальчики, одного возраста с Дином, были геями. Это страх, который приходит, когда слышишь, как священник, благословляющий святую воду, называет девушку, молящуюся в углу церкви, запятнанной. Страх, который приходит в шестнадцать лет, когда он впервые целуется с девушкой и чувствует себя... не в своей тарелке. Может быть, не ошибающимся, но выключенным, и голос его отца где-то в глубине его головы говорит, что все эти глэм-рокеры были немного «странными», но их музыка всё равно была хороша.       Это хрестоматийный страх квир-ребёнка, и даже признание этого самому себе пугает Дина до чертиков. Даже с учетом того, что его отец давно умер, у него всё ещё появляется яма внизу живота всякий раз, когда какой-нибудь парень смотрит на него слишком долго.       Так что, да, июнь — тяжёлое время для Дина.       Видя людей — гордых, счастливых и живых — он жаждет всего этого. Он жаждет так же гордо держать другого мужчину за руку на публике. Он жаждет маленький значок с местоимением на своей куртке, и маленький значок с флагом. Он хочет иметь возможность открыто обсуждать своё влечение к мужчинам, не испытывая этого ужасного ощущения в животе. Он просто невероятно устал и просто хочет жить.       Конечно, он никогда никому не говорил об этом ни слова и не может представить, что когда-нибудь сделает это. За исключением того, что Клэр упряма и раздражительна, она похожа на маленькое светловолосое зеркало Дина, так что она всё понимает. Она понимает это лучше, чем большинство людей.       Поэтому она зовёт Дина помочь ей с делом в Лос-Анджелесе в разгар июня — месяца гордости, и, проезжая через центр города, чтобы встретиться с Клэр, Дин думает, что у него будет чёртова аневризма. Всюду флаги, вывески, на улицах счастливые геи, и Дин до смешного зол из-за того, что он — не один из них.       Клэр, конечно, полна решимости исправить всё, что Джон сделал с Дином, и она невероятно упряма.       — Какого цвета твой флаг гордости? — спрашивает Клэр Дина, не отрываясь от телефона.       У Дина происходит сбой. Полная остановка сердца, аневризма мозга, инсульт. Он думает, что ему никогда не задавали настолько прямой вопрос на эту тему.       — Что? — он поднимает взгляд, его брови хмурятся. — Я не... — Клэр останавливает Дина одним взглядом. — Я не...       — Шкаф сделан из стекла, — Клэр усмехается, возвращая свое внимание к телефону. — Твой шкаф сделан из грёбаного стекла.       — Ну... — Дин задумывается. — Я не знаю, — он пожимает плечами.       Клэр бросает телефон на колени и смотрит на Дина.       — Ты когда-нибудь позволял себе хотя бы задуматься над тем фактом, что ты, возможно, не натурал? — Дин чуть качает головой, пожимая плечами. — Знаешь, жизнь станет намного легче, если ты позволишь себе дышать.       Дин опускает глаза. Она права, и он знает, что это так, но его всё ещё останавливают воспоминания о том, как в семнадцать лет он съехал на обочину, чтобы его вырвало, потому что отец заставил его сжечь кости двух монахинь-лесбиянок. Его все еще останавливает воспоминание о взгляде, которым отец одаривал его каждый раз, когда Дин слишком долго смотрел в сторону другого мужчины. Это не мешает подсознанию Дина полностью подавлять эту часть себя.       — Я думаю... — Дин опять на мгновение задумывается. — Я думаю, мужчины — это здорово.       Клэр роняет голову на руки.       Дин фыркает.       — Мой отец не любил геев, — говорит он прямо, и Клэр выглядывает сквозь пальцы. — Не в том смысле... Просто его поведение, «гомики горят в аду», понимаешь? Ему это никогда не нравилось, — он пожимает плечами. — Не обязательно называть его гомофобом...       Клэр выпрямляется.       — Это гомофобия, Дин, — серьёзно говорит она. — Он был гомофобом. По отношению к другим людям, и к тебе, наверное. Не нужно его защищать, его здесь нет, чтобы надрать тебе задницу за это, — продолжает она мягко, потому что говорить о квир-особенностях с Дином похоже на попытку не разбить уже треснувшее стекло. Он так сильно напуган, и сердце Клэр разрывается от того, что кто-то может быть таким маленьким при мысли о том, чтобы быть тем, кто он есть, и открыто любить того, кого любишь. Она протягивает руку и легко хватает его за руку. — В том, что ты чувствуешь, нет ничего грязного, неправильного или нечистого. Ничего.       Это... надирает задницу Дину.       Грязный. Неправильный. Нечистый. Аморальный. Постыдный. Извращённый.       Дин, блядь, этого не понимает. Как Клэр в 24 года уже всё поняла? Он в свои 42 года всё ещё чертовски напуган, сбит с толку и растерян, и он, блядь, этого не понимает.       — Да. Ладно, — сухо смеется Дин, — я аннулирую свою тридцатилетнюю травму позже. Где ярко-розовые стринги?       Клэр вздыхает.       Дин смеется над этим, и он будет продолжать смеяться над этим, но боже, Клэр буквально проникает под его чертову кожу. Он на самом деле злится, если быть честным, потому что он долгое время не думал о своей сексуальности, но теперь он думает об этом дважды за день, и это ошеломляет. И он будет думать об этом всю ночь.       И он делает это — он лежит без сна большую часть ночи.«В том, что ты чувствуешь, нет ничего грязного, неправильного или нечистого». Это похоже на... Вся жизнь Дина была наполнена грязью, неправильными вещами и нечистотами. Единственное место, где он когда-либо чувствовал себя чистым, было чистилище. Он все еще скучает по этому, но никому в этом не признается. А когда он был демоном и у него не было души, которая терзала его чувством вины? Излишне говорить, что он чувствовал себя грязнее, чем когда-либо, когда его повернули обратно.       Он проводит большую часть ночи, размышляя обо всём этом, и незадолго до шести часов утра, наблюдая за восходом солнца, Дин приходит к поразительному осознанию того, что больше нет Бога, который мог бы осудить его. Нет Джона, чтобы смотреть на него, будто ему слишком стыдно за него. Нет никого, кто мог бы сказать ему, что это неправильно. И, похоже, он уже знал это. Какое-то время он это знал. Но он никогда не думал об этом достаточно долго, чтобы по-настоящему понять, что всё это значит.       Он свободен.       Впервые в жизни он свободен.       И он не знает, что с этим делать.       И за завтраком в маленькой старой закусочной в западном Лос-Анджелесе Дин впервые в жизни произносит эти слова вслух.       — Итак, — Дин прочищает горло. Затем делает глоток своего кофе, привлекая внимание Клэр. И после этого он продолжает молчать почти минуту.       — Итак? — Клэр поднимает бровь.       — Итак, — повторяет Дин, кивая. — Я тут подумал… О том, что ты сказала.       — О? — лёгкая улыбка появляется на лице Клэр.       — Да, — Дин снова кивает. — Я понял, что еще несколько месяцев назад я никогда по-настоящему не был... Свободен. Ну, Чак, ты знаешь? — утверждает он и делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Но теперь мы можем делать всё, что, чёрт возьми, захотим, — он пожимает плечами. — Мы... мы настоящие. Я не... тупой инструмент моего отца.       Дин фонтанирует, извергая кучу вещей, для которых у Клэр нет контекста, но она с этим справляется.       — Я всегда думал, что меня подпитывают ненависть и гнев, которые мой отец вбил в меня, но... — Дин пожимает плечами. — Но я не такой. Я люблю людей и хочу любить того, кого захочу, понимаешь?       Клэр кивает.       — Ты на секунду сбил меня с толку, что был тупым орудием своего отца, я не знаю, откуда ты это взял, но ты отлично справляешься. Продолжай.       Дин фыркает, но продолжает.       — Наверное, я... Я не знаю... — Он пожимает плечами. — Может быть, я гей? — он поднимает глаза, как будто отвечая на вопрос Клэр. И он вроде сомневается. Но в глубине души он знает. Он всегда им был. Но сказать это вслух, фактически признать это — это кажется нереальным. Не похоже, будто он на самом деле просто заявил о своей сексуальности кому-то, кроме себя. — Да, — он наконец кивает. — Так и есть.       Клэр улыбается.       — Горжусь тобой, старая задница.       Дин усмехается и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди.       — Засранка.       — Подумала, что тебе нужно поднять настроение.       Дин собирается подразнить её, но останавливается.       — Спасибо, — говорит он с лёгкой улыбкой.       Дин носит «браслет гордости», тщательно изготовленный Клэр с кучей оттенков зеленых и синих нитей. И он не скрывает его, когда приходит домой. Не поймите его неправильно, он в ужасе, и он, вероятно, будет уклоняться от ответа, когда Сэм спросит об этом, но он работает над этим. «Шаг за шагом, старина» — высказывается Клэр, когда они расстаются после того, как разобрались с гнездом ветал в центре Лос-Анджелеса. Итак, по одному шагу за раз.       Дин бросает свою сумку на стол с картой, и за глухим стуком следует вздох, когда он на мгновение закрывает глаза. Он делает вдох и просто позволяет себе на мгновение побыть в тишине своего дома. Возникшая рука на плече возвращает его к реальности. Он подпрыгивает, но останавливается, прежде чем выхватить пистолет, так как узнает эту руку. Он узнает её когда угодно.       — Ты в порядке? — глубокий, мягкий голос Кастиэля звучит позади Дина, и Дин не может сдержать улыбку на своем лице, когда оборачивается.       — Я в порядке, — кивает Дин. — Просто дай мне минутку.       Он выдыхает. Наступает тишина, пока он и Кас просто смотрят друг на друга. Затем Дин прочищает горло и поворачивается, оглядывая комнату.       — Никто не умер, пока меня не было? — спрашивает он, и это вызывает смех у Каса.       — Все выжили, — заявляет Кас. — Сэм и Эйлин уехали вчера рано утром во Флориду.       Дин хмурит брови и поворачивается к Касу.       — Какого хрена им понадобилось во Флориде?       — Охота, — отвечает Кас, рассеянно расстегивая сумку Дина. — Кажется, вампиры. Не похоже, чтобы они нуждались в помощи, — комментирует он, листая дневник Джона до конца, где Дин хранит свои заметки о каждом деле, над которым он работает. — На что вы с Клэр охотились?       — Несколько ветал, — говорит Дин, садясь напротив стола и скрестив руки на груди, наблюдая за Касом. — Хотя я не думаю, что она действительно нуждалась в моей помощи.       Кас улыбается.       — Ты хорошо её обучил, я не думаю, что она ей нужна, — он поднимает глаза на Дина, но снова опускает их на дневник, когда Дин встречает его взгляд. — Стоило приезжать в Лос-Анджелес?       Дин тихо смеется.       — Дела, как такового не было. Но мы сделали браслеты дружбы, — Дин быстро вскидывает руку перед Касом, чьё лицо искажается в замешательстве и шоке от руки, взлетающей перед ним. Он откладывает дневник и берет Дина за руку, рассматривая браслет.       — Мне нравится, — говорит Кас через некоторое время. — Он подходит твоим глазам.       Дин отворачивается, чтобы Кас не увидел, как он краснеет.       Как только его лицо перестаёт гореть, Дин оглядывается на Каса, который всё ещё держит руку Дина в своей.       — Это, эм, — Дин делает небольшой вдох. — Это... гей-прайд, — наконец выпаливает он и останавливается. Они обмениваются взглядом, и выражение лица Каса впервые непонятно Дину. — Я думаю, что я гей, — тихо добавляет Дин, как будто всё ещё боится сказать это слишком громко.       Кас кивает, на его лице появляется улыбка.       — Хорошо, — выдыхает он. — Я тоже.       Дин улыбается, снова отводя взгляд.       Кастиэль — его любовь небесна и трансцендентна. Это выходит за рамки человеческого понимания, потому что, чёрт возьми, это из небесного, от существ, которые видели бога в начале времён. Но в тот же момент, это так невероятно по-человечески. В конце концов, такую любовь испытывает Кас — он научился этому у человека. У Дина. И с этой человеческой любовью, смешанной с небесными частями его души, он может чувствовать каждую частичку тоски в душе Дина. Он кладет свободную руку на щеку Дина, поворачивая лицо мужчины к себе. Дин чуть не разваливается на части.       Глаза Дина закрываются, когда он расслабляется от прикосновения Кастиэля.       — Кас, — шепчет Дин дрожащим голосом.       — Тебе не нужно бояться, — мягко говорит Кас.       Дин делает еще один прерывистый, рваный вдох, прежде чем открывает свои глаза, теперь уже наполненные слезами. Затем он встречается взглядом с Кастиэлем и кладет свою руку поверх руки мужчины. Он скользит пальцами в руке Каса, переплетая их.       — Я устал собирать осколки самого себя, — признаётся Дин. И Кас знает это, он знал это уже давно, но Дин признаёт это, себе или Касу, и это важно.       — Дин, — говорит Кас решительно, но мягко. — Возможно, у тебя и есть осколки, но это никогда не будет одним из них.       И Дин не знает, что именно является последней каплей, но что-то в том, что он чувствует, впервые кажется правильным.       Он наклоняется и прижимается губами к губам Кастиэля.       Кас слегка вздыхает, прежде чем поддаться поцелую. Его рука скользит к затылку Дина, и Дин копирует его действие. Поцелуй короткий, лёгкий и нежный, и это самое чистое чувство, которое Дин испытывал за очень, очень долгое время. Это не грязно, это не неправильно, это не нечисто.       Это правильно.       Он правильный.