сильный дождь не продержится весь день

– моя первая девушка превратилась в луну, – сказал им однажды сокка. – тяжко, приятель, – вздохнули в унисон катара и аанг. было что-то около двух часов ночи, они сидели втроём на кухне в квартире сокки, залитой белым светом городских огней. в осаке не бывает темно. тоф и зуко ушли в одиннадцать, сетуя на расписание поездов до общежития кансайского международного университета. – я бы ещё посидел, но боюсь, как бы она не упала на рельсы со своей – зуко помахал ладонями у глаз, изображая слепоту, – проблемой. ай! – кукольная ладонь тоф звонко отскочила от его плеча. – кто кого провожает, верзила! вообще-то они собрались, чтобы отпраздновать будущее новоселье аанга и катары. потом начали обсуждать итоговые экзамены, которые ожидали всех, кроме аанга, отчислившегося с факультета культуры и искусства востока через неделю учёбы. потом откуда-то достали сётю с лимонной газировкой и сокка, тоф, катара и зуко пили, хотя пить не умели. потом сокка вспомнил о юи – девушке из параллели, с которой они провстречались полтора месяца, до того момента, как она подписала контракт с модельным агентством и уехала в токио на сотрудничество с косметической фирмой «‎moon light». юи улыбалась с каждого постера, но эта улыбка не была предназначена только сокке. – моя первая девушка превратилась в луну. – он сидел со скрещенными руками и опущенной головой, волосы выбились из пучка и падали на заплаканные глаза. – мы помним, приятель, – произнесла катара одними губами, убирая со стола. – технически, – начал аанг, – она не превратилась в луну, а только стала её… – краткий жест рукой, – о-ли-це-тво-ре-ни-ем. его лицо озарила гордая улыбка человека, сходившего на несколько вводных лекций факультета искусств. катара посмотрела на него, как на солнце – сморщив глаза, со злостью и отвращением. – аанг. за окном барабанил ноябрьский дождь. уличные фонари освещали дорожки капель, и льющиеся по стенам тени казались водопадами. катара не спала третьи сутки. – аанг, – она зовёт снова, делая шёпот громче. она может его разбудить силой, толкнуть или спихнуть с кровати, но не делает этого. катара раз за разом выбирает голос, спокойный и глубокий, как воды океана: – проснись, пожалуйста. – что такое? – он переворачивается со спины на бок, и голова без опоры-подушки падает на кровать. катара привычным жестом подставляет ладонь. – аанг, – по лицу катары тоже бегут водопады теней, – что будет дальше? он приподнимается на локтях, оставляя руку катары холодной в месте, где только что было его лицо. – рассвет, думаю. аанг не шутит, он правда так думает. катара знает об этом, и от этого склизко и больно. – а дальше? – день. закат. ночь. утро. и снова. – он падает обратно на кровать, и в этот раз катара не успевает подставить ладонь. макушка глухо стучит о матрас и через минуту аанг засыпает. ему снится оранжевая кашая, окутывающая его тело. во сне он встаёт с рассветом и долго медитирует, глядя на то, как солнечные лучи разрезают густой горный воздух. там ему не нужно думать о плате за квартиру, потёртых ковриках в йога-центре, которые давно пора заменить, о сокке и его девушке, тоф и её слепоте, катаре и её боли. там, думает аанг, он не может причинить ей вред. в супермаркете акции на тофу, поэтому аанг берёт две упаковки. – зуко, ты же любишь барбекю, – произносит, кладя в корзину оранжевые квадратики в блестящем вакууме, – попробуй такое. зуко морщится, поправляя чёрный платок с красной каймой: – такое – не люблю. это соевые бобы со специями, а не барбекю. – не поспорить. они ходят за покупками каждую субботу. катара присылает аангу список покупок ночью, после того, как заканчивает подготовку к экзаменам в своём медицинском вузе, и на следующий день снова идёт на учёбу. зуко каждый раз говорит, что никому помогать не собирается, а потом скупает всё, что могло бы понравиться тоф и сокке, и заносит им по пути домой. – тогда найди то, что ты будешь есть, – аанг показывает носом на корзину друга и поправляет движением плеча сумку с продуктами, – корзина пустая. на тебя не похоже. зуко кивает, закидывая шарф за плечо. аанг смотрит на то, как фигура друга удаляется между полок с фасолью и макаронами, полы пальто едва не касаются влажных полов супермаркета. зуко высокий, робкий и учится на бизнесе в международном университете. у него два тёмных пальто и один одеколон, который он покупает уже лет пять, не меняя. каждую субботу он покупает молоко, мясо и яблочные рулеты для тоф. аанг ниже и худее зуко, он нигде не учится и преподаёт йогу в центре, который рекламирует свои услуги с припиской «‎нью-эйдж». у него одна зимняя куртка и по пять одинаковых комплектов одежды на каждый сезон. он носит их уже лет пять, не меняя. каждую субботу аанг покупает соевый йогурт и любимые рисовые хлебцы катары, думая о том, что он мог бы быть нормальным. высоким и молчаливым, как зуко. – держи, вот, я увидел на полке для веганов, – зуко протягивает аангу банку белой тушёной фасоли в остром соусе. его корзина наполнена мясными полуфабрикатами и замороженными овощами. – ты, кажется, по коробке в день съедаешь. – и ты запомнил? – глаза аанга сияют миллионами полок с фасолью, – мою любимую фасоль?! не то чтобы зуко был грубым, как остальные парни из его параллели, не то чтобы он ненавидел аанга или в последнее время показывал признаки ужасной памяти. просто любимая фасоль – это всегда о личном, и аанг бесконечно рад, что зуко знает о такой интимной мелочи. просто, это же зуко! и это же его любимая фасоль! зуко кидает жестянку в корзину друга и, уткнув нос в шарф, бормочет: – у тебя вся кухня в этих банках, попробуй тут не заметить! – и тихо добавляет, подходя к отделу с хлебом: – конечно, запомнил. дубина. аанг раскладывает покупки на кухне, шелестя пакетами и гремя банками фасоли. по всей квартире разбросаны следы катары: разноцветные ручки для ведения конспектов, белый плед на кровати и запах кокосовой туалетной воды в коридоре. аанг спит без пледа и не пользуется духами. иногда он представляет, как бы выглядела его квартира, живи он один: матрас на полу, без подушки и пледа, серые занавески на окнах вместо штор, которые они выбирали вместе, невысокий напольный столик без пуфов, на которых настояла катара – сплошное пространство без запаха и вкуса, холодный воздух, подвешенный в белых стенах. «‎как в больнице, – каждый раз подводит аанг. – или монастыре» однажды сокка позвал аанга на мужской разговор. они с катарой встречались больше месяца – ещё не достаточно долго, чтобы завоевать доверие старшего брата, но уже достаточно, чтобы быть вызванным на разговор. катара и сокка делили однокомнатную квартиру, так как на первом курсе не могли себе позволить ничего большего. для разговора нужно было выйти во внутренний двор, оставив катару одну. – и что ты хочешь? – развязно начинает сокка, швыркая спичками. тогда он еще курил. – что? – аккуратно переспрашивает аанг. детскую площадку покрыл миллиметр снега. первый и последний снег в декабре. они сидели на низких качелях рядом друг с другом, их ноги упирались в резиновое покрытие, а ботинки оставляли следы на тонком белом покрывале. «с каждым шагом ломаются тысячи позвоночников снежинок,» – думал аанг. почему-то он всегда вспоминал, что у снежинок тоже есть позвоночники. – что ты хочешь? – сокка делает первую затяжку и, выдыхая, поворачивает лицо к аангу, – это надолго? она тебе нравится? или нравится-нравится? – попытка создать крутой имидж холодного старшего брата проваливается, пока он тараторит вопросы. сокка делает следующую затяжку и выдыхает размереннее: – ей нельзя делать больно. это закон природы, понимаешь? они сидели в фиолетовой темноте и молчали, глядя на оранжевый огонёк единственной сигареты во дворе. тогда сокка курил, а ещё не знал, что аанг меньше всего на свете хочет причинить кому-либо боль. аанг думает о том, как ломаются позвоночники снежинок, и в снежную погоду всегда выбирает идти по чистому асфальту. – она мне нравится-нравится, – наконец произносит он, вставая и отряхивая снег с колен. улыбка аанга ярче городских огней и спичек сокки, – думаю, я даже её люблю. на дне пакета лежит упаковка рисовых хлебцев в молочном шоколаде с кокосом. аанг кладёт их на стол и клеет поверх бумажный стикер с надписью перед тем, как уйти вести занятие по йоге. «любви всей моей жизни, не забудь поесть после учёбы!» аанг просыпается позже неё. в спальне пахнет маслом и блинчиками. лучи холодного солнца разрезают воздух сквозь щель между шторами. он наспех умывается и чистит зубы, размазывая зубную пасту и пену для бритья по всей раковине. капли воды в уголках губ и в морщинках у глаз блестят настоящим солнцем. аанг замирает на секунду в дверном проёме, наблюдая за тем, как катара перекладывает блинчик со сковороды на тарелку. – доставай джем, – она командует, не поворачиваясь. конечно, она его уже заметила. может быть, до того, как он вышел из ванной. может быть, до того, как они встретились два года назад. аанг послушно топает к холодильнику, оставляя на полу следы босых ног. – апельсиновое или вишнёвое? – спрашивает, спрятав лицо между полок. – любое, – коротко бросает катара, переворачивая следующий блин. они едят, сидя на полу, отставив пуфы в сторону, потому что так, на самом деле, удобнее. аанг макает блинчики в оба джема сразу потому что так, на самом деле, вкуснее. – раньше мне казалось, что тренеры йоги едят два листика айсберга в день, – говорит катара, многозначительно поднимая бровь, пока аанг жуёт третий или четвёртый блин, – и пьют воду, а не энергетики. – и не встречаются с крашывыми девшонками! – заканчивает за неё аанг, отпивая чай. их губы в улыбке и в масле. за окном светит солнце и падает первый снег. он думает, что снег падает так же, как падает за окном общей комнаты для медитаций в горном монастыре, – гордо и размеренно. в нескольких километрах от дома снег медленно опускается на камни городского кладбища, словно между могил может быть ещё тише, ещё холоднее. его мастер когда-то так же учил аанга йоге, прогуливаясь с ним после тренировок до пруда. аанг пугал уток и голубей, размахивая руками, и заливался смехом. гиацо не сдерживал чудачества юного практика, но, стоило ему успокоиться, молча подводил его ближе к пруду и учил видеть, а не смотреть: как переливается чешуя рыб в водоёме рыжим и иссиня-чёрным, как водоросли качаются с каждым движением воды, будто всё дышит, наливаясь упругой жизнью. аанг тогда только смотрел и покорно кивал, а теперь, спустя годы, не может перестать видеть. – ты чего завис? – катара спрашивает, ласково и по-ребячьи, голосом, которым кричит «отстань!», если кто-нибудь её щекочет. – ничего, так, – отвечает аанг, запнувшись, вытирая масло с губ, – так, вспомнил гиацо. он любил поесть. – гиацо как раз и ел салат и овощи, – мягко отвечает катара. с минуту они смотрят на крупные снежные хлопья. такие же, как сахарные мюсли, что зуко покупает для сокки каждое воскресенье. на кончиках пальцев, которыми они только что держали завтрак, тает домашнее тепло. аанг отмерзает взглядом от окна и поворачивается к катаре, заговорщицки выгнув бровь: – и он не встречался с красивой девчонкой! катара смеётся и тянется вперёд, чтобы поцеловать его. пустые стеклянные тарелки звенят под толстовкой, касающейся краёв посуды. аанг снова чувствует на губах кокосовое масло и думает, что гиацо многое потерял. в первый день практики у него болело всё тело. так он думал, пока не наступил второй день – когда действительно заболело всё. аанг стоял в магазине между отделами овощей и газированных напитков. внутри него боролись два волка: один – будущий даосский монах, а второй… не монах. недавно остриженную голову покрывал капюшон, аанг стоял у полок с закрытыми глазами и медитировал на самую острую тему своего существования: салат или манговый энергетик. – чего завис? отдел мяса в другом конце магазина. – рядом вырастает зуко. он был ещё ростом с аанга и не носил тёмные цвета, копну пушистых волос обрамлял светло-голубой ворот толстовки. зуко улыбается, держа одной рукой баскетбольный мяч и оплаченный бургер. – я не ем мясо, дубина, – бросает аанг и делает шаг к отделу газировок. – а монахи разве могут говорить «‎дубина»? – зуко идёт за ним, подворачивая свободной рукой края спортивных шорт. аанг успевает подумать, что ему в помещении с кондиционерами точно холодно. – смотри-ка, только что сказал, – он берёт с полки манговый монстр и идёт к кассе, – дубина. к тому же, я ещё не монах. в магазин заходит группа студентов-первокурсников. они смеются и хвастаются тем, кто меньше поспал, оглушая помещение молодостью и галканьем. через два года аанг и зуко тоже пойдут в университет. студенты придерживают входную дверь, и за ней аанг замечает в небе разводы малины и апельсина. – ты ещё не монах, а я уже дубина. – обиженно бормочет зуко. аанг улыбается, пряча лицо в капюшоне, и расплачивается быстрее, чтобы они вышли из холодного супермаркета и пошли на баскетбольную площадку смотреть закат. зуко садится на резиновое покрытие и откашливается, собираясь начать говорить. аанг хочет вставить шутку в духе «‎ты чего, в любви признаваться будешь?», но почему-то ничего не говорит, а взамен отпивает из банки, запрокинув голову и ещё раз обращая внимание на небо. – аанг, – зуко облизывает сухие губы, уставясь глазами в мягкий асфальт, – аанг, я, ээ… – смотри на небо, – произносит, давая ему возможность передохнуть, – закат очень красивый. гиацо говорит, что явления природы нужно видеть, а мы на них лишь смотрим. – он перекладывает банку энергетика из одной руки в другую и ставит её между коленей. пахнет весной и манговым сахаром. впереди лето и ещё целая жизнь. – мы обсуждали с ним сегодня лао цзы. ‎«небо и земля – долговечны. небо и земля долговечны потому, что существуют не для себя. вот почему они могут быть долговечными,‎» я с этим согласен. даже запомнил, вот. – он делает паузу, проводя глазами летящие облака, – я тоже хочу быть долговечным. – а что ещё нужно видеть? – уточняет зуко, разводя руки в бессмысленном жесте. – для кого существовать? он поворачивает лицо к аангу в ожидании ответа. аанг только молчит и смотрит вверх, запрокинув голову. в его голубых глазах отражается розовая акварель, меркнущая с каждой минутой, и это, думает зуко, и делает аанга долговечным. зуко улыбается. – так ты что-то хотел сказать? – вспоминает аанг. – ах, да, кх-ха, – зуко супится и отсаживается подальше. – мой одноклассник сокка празднует день рождения. ему исполняется восемнадцать, и он зовёт- – тебе тоже восемнадцать?! – перебивает аанг. мало того, что зуко вот-вот станет выше, он ещё может быть старше аанга. это уже ни в какие ворота. – нет, мне семнадцать ещё. – виновато отвечает зуко. аанг ободряюще кивает: хорошо, это хорошо. – в общем, сокка зовёт всех, и меня, и… я там никого, кроме него, не знаю, и я был бы рад, если бы ты пошёл со мной. аанг медленно допивает газировку, не обращая внимания на слова зуко. он опрокидывает банку и начинает придирчиво читать состав одними глазами, сгорбившись над этикеткой: – вкусная штука. химия одна, правда… – хэй, ты слушал? пойдёшь со мной? – зуко вскидывает брови в ожидании. аанг медленно кивает, не отрываясь взглядом от банки: – думал, это очевидно после слов ‎«я там никого, кроме него, не знаю‎». катара возвращается домой с учёбы, когда на улице уже промозгло и одиноко. аанг краем уха слышит её шаги в коридоре, но не выходит из медитации. капли дождя стекают по её плащу и падают на пол, оставляя небольшие лужи. на секунду шевеление прекращается – катара прислушивается: в это время аанг уже должен быть дома, но если в квартире тихо, значит, он проводит практику. аанг понимает, что она понимает, что он медитирует, и едва заметно улыбается. она бесшумно проходит в спальню и прикрывает дверь. проходя к комнате спустя полчаса, он слышит в коридоре писк. что-то очень живое и недовольное, требовательное и сердитое на мир. аанг медленно открывает дверь – все чувства обострены медитацией, – и округляет глаза в нетерпении: катара полулежит спиной ко входу, наклоняя голову в умилении. – кто это? – говорит аанг, садясь рядом с катарой и автоматическим движением обнимая её. – нашла на улице, – катара улыбается, глядя на белый в серую полоску комочек шерсти. – хоро-оший кот, только больно плаксивый пока. – она разворачивается лицом к аангу: – как назовём? он переводит глаза с плачущего котёнка на сияющее счастьем лицо катары и выводит по слогам: – ап-па. – аппа? – поднимает брови катара. – аппа. – кивает аанг. – уияууу! – воинственно кричит аппа, замахиваясь лапами на его лицо, пока катара бежит на кухню за рисовым молоком. аанг никогда до этого не был на вечеринках. идя по неосвещённым улицам окраин осаки, он размышлял о том, каково это – не бывать на вечеринках в семнадцать. делает ли это тебя автоматически монахом? если ты до какого-то момента не был на тусовках и не особо хочешь на них быть, значит, и не надо? или это на самом деле важная часть университетской культуры, и к ней нужно привыкать? а если привыкать не хочешь? – эй, дружок, – аанг сворачивает в переулок, замечая в тени пару жёлтых глаз, – что ты тут делаешь? улицу караулишь? – аанг поглаживает кота по свалявшейся жёсткой шерсти, и кот мурлычет в ответ. – скорее, свой хвост, – из тени выплывает сначала зажжённая сигарета, а затем и зуко целиком. в вечернем тренче он выглядит предательски выше. – его часто цапают местные собаки. – зуко! привет! – выдыхает аанг особенно радостно от неожиданности, и зуко прячет улыбку в табачном дыму. он отрывисто кашляет, и аанг поднимается от кота, сдвинув брови. – ты чего? заболел? – н-кх-ет, – выкашливает зуко, показывая носом на сигарету в руке, – курю первый день. – а зачем? – аанг никогда не понимал, как люди начинают курить или пить. почему все знают, что это плохо, и всё равно это делают. всё равно начинают это делать. – просто… – ‎«уметь, если кто-то предложит на вечеринке,‎» – курю и всё. что уже, нельзя попробовать? они идут до дома сокки по тёмным улицам с редкими жёлтыми фонарями. асфальт блестит влажностью весны и разводами бензина. аанг больше не вспоминает о коте – он думает о том, является ли курение неотъемлемой частью культуры так же, как вечеринки, двухнедельные отношения с одногруппниками и алкоголь. зуко пытается угадать мысли аанга, быстро поглядывая на него под каждым фонарём, но видит только глаза, залитые цветом желтка, кувшинок в пруду и старинных карт, по которым зуко уже никогда никуда не уедет, как бы сильно ни надеялся. он глубоко вдыхает, удовлетворённо отмечая, что одежда пропахла запахом сигарет, и ускоряет шаг, чтобы его лицо под фонарями разглядеть было нельзя. было примерно половина третьего ночи. они сидели втроём на кухне в квартире сокки, за которую он платил ежемесячно с подработки в супермаркете на первом этаже. повторяя материалы лекций, сокка сидел на кассе и смотрел в окно: как в дневную смену в обеденное время домой возвращаются школьники, а в ночную по улицам слоняются студенты. – тебе кажется это нормальным? – тихо говорит аанг, глядя на подсвеченную белым фигуру сокки, спящего сидя. в осаке не бывает темно. – мой брат всегда был… своеобразным, – отвечает катара, садясь рядом. – но, думаю, он весьма нормальный. – я не о сокке, – аанг поворачивается к ней, и катара замечает в голубых глазах застывшие слёзы. – а вообще. пить сётю, не спать ночами, встречаться с людьми, расставаться с людьми, есть свинину и гладить на улицах кошек, учиться на специальности, которую не можешь терпеть, чтобы потом работать? – он делает вдох. – работать, чтобы заслужить уважение людей, которым на тебя наплевать? и так всю жизнь. это нормально, катара? сокка чуть ёжится на стуле. может быть, ему снится юи. – я уложу его в постель, – говорит катара, смущённая, напуганная и уставшая. – потом поговорим.