Если ты любишь меня, отпусти

      Хуа Чэн был Князем Демонов, Высшим Непревзойдённым Призраком. Он был мёртв, но его тело застыло в своём самом идеальном состоянии, не зная износа временем. Ни его физическая сила, ни умственные способности не ведали упадка.              Се Лянь… не был Князем Демонов.              В течение почти тысячи лет их жизнь текла относительно безоблачно. Затем, постепенно, Се Лянь начал кое-что забывать. Поначалу это были мелочи. Иногда он забывал, что они ели на завтрак, хотя прошло всего несколько часов и наступило время обеда. Иногда он забывал, куда положил свою любимую кисть для каллиграфии, хотя всегда клал её на одно и то же место.              Затем он начал забывать более важные вещи, но поначалу это казалось почти благословением. Порой он забывал, почему Цзюнь У больше не был Небесным Императором. Со временем он забыл, как была создана Жое, хотя всё ещё осознавал обиду и страдание, которые цеплялись за её шелк.              Однако вскоре Се Лянь начал забывать и хорошие воспоминания, наравне с плохими.              Однажды утром Се Лянь, спотыкаясь, прошёл через их коттедж на горе Тайцан, как будто не узнавая их дом. Выйдя на улицу, он в замешательстве посмотрел на цветущие деревья.              — Гора Тайцан сгорела дотла. Здесь ничего не должно быть… Я… не понимаю?              Хуа Чэн подавил волну паники, чтобы спокойно ответить Се Ляню: — Гэгэ, ты восстановил её. Мы здесь живём, помнишь?              Се Лянь повернулся, чтобы посмотреть на Хуа Чэна, но в его взгляде не было и следа узнавания.              — Да?              — Гэгэ, ты ведь помнишь меня, верно?              Молчание длилось мучительно долго, прежде чем Се Лянь ответил:              — Конечно, помню.              До следующего утра Се Лянь не произносил имени «Сань Лан».              После того дня их жизнь по большей части вернулась в привычное русло, поэтому Хуа Чэн убедил себя, что это был единичный случай. У Се Ляня изредка случались дни, когда он казался немного растерянным, но он всегда узнавал Хуа Чэна и их дом. Этого было достаточно, чтобы не тревожиться слишком сильно. Тем не менее, Хуа Чэн начал поиски в трёх мирах, надеясь найти способ помочь Се Ляню.              Ни один из найденных ответов не пришёлся Хуа Чэну по душе.              Когда смертные достигали конца своей жизни, их ум нередко слабел. Хотя это и не было редкостью, лечения не существовало. Они просто ждали смерти.              Когда слабый призрак начинал терять память, он постепенно рассеивался.              Когда боги приходили в упадок, они теряли способность отвечать на молитвы. А бога, который не отвечает на молитвы, быстро забывают. Забытые боги… исчезали.              Вот и всё.              Никакого исцеления.              Никакого лечения.              Смерть.              Рассеивание.              Исчезновение.              Одна и та же участь во всех трёх мирах.              Нет. Хуа Чэн не мог этого допустить. Даже если Се Лянь когда-нибудь утратит способность отвечать на молитвы, Хуа Чэн всё равно будет молиться. Восемьсот лет Хуа Чэн был единственным верующим Се Ляня, и этого оказалось достаточно. Преданность Хуа Чэна и почти безграничная духовная энергия могли бы поддерживать Се Ляня вечно.              Всё будет хорошо.              Большую часть времени Се Лянь вёл себя почти как обычно. Случались и плохие дни, но они всегда проходили. Хороших дней было больше, чем плохих, и Се Лянь был относительно счастлив. Для Хуа Чэна этого было достаточно.              Шли десятилетия, и молитвы Богу Войны в короне из цветов иссякли, но Хуа Чэн продолжал молиться.              Всё будет хорошо.              Плохие дни у Се Ляня стали случаться чаще, чем хорошие, но хорошие дни всё ещё были. Всё ещё случались дни, когда он улыбался вместе с Хуа Чэном и вспоминал, что счастье — это просто.              Десятилетия сменились столетиями. Хорошие дни становились всё более редкими, пока не начало казаться, что остались лишь плохие и ужасные.              С ними все будет в порядке.              Однажды утром Се Лянь проснулся и улыбнулся:              — Сань Лан…              Сегодня был хороший день.              Прошло шесть лет и сто семьдесят два дня с тех пор, как Се Лянь в последний раз проводил хороший день. Но хорошие дни всё ещё стоили каждого плохого дня. Пока Се Лянь мог улыбаться, хотя бы иногда, Хуа Чэн был счастлив.              Хуа Чэн, скрепя сердце, позволил Се Ляню приготовить завтрак — впервые за тридцать лет. Сейчас у Се Ляня, к счастью, были все десять пальцев, и он ничего не помнил о том дне, но после того, как он по рассеянности отрезал себе несколько пальцев, Хуа Чэн взял на себя все заботы о пропитании. Нынешний день казался действительно многообещающим, но Хуа Чэн всё равно не спускал глаз с каждого движения Се Ляня.              Для большинства эта стряпня была бы несъедобной, но для Хуа Чэна она стала лучшей трапезой за последние десятилетия. Насладившись завтраком, Хуа Чэн предложил прогуляться вокруг горы.              Се Лянь кивнул:              — Прогулка — это замечательно.              Се Лянь отыскал свои ботинки без посторонней помощи. Перед самым выходом Хуа Чэн расставил по периметру, примерно в ли от их коттеджа, бабочек-стражей. Се Лянь нечасто уходил далеко, но однажды Хуа Чэн едва не потерял его. Он не хотел бы пережить это снова. Однако Хуа Чэн также не хотел, чтобы Се Лянь чувствовал себя узником. Если бы Се Лянь забрёл слишком далеко, бабочки просто последовали бы за ним и предупредили Хуа Чэна о его местонахождении.              Во время прогулки Хуа Чэн заметил одинокий дикий цветок, распустившийся среди фруктовых деревьев. Он наклонился, сорвал нежный белый цветок и протянул его Се Ляню.              Се Лянь улыбнулся, принимая подарок.              Прошло так много времени с тех пор, как Се Лянь улыбался так много раз за один день.              Хуа Чэн отогнал эти мысли. Он не должен зацикливаться на промежутках между хорошими днями. Ему просто хотелось наслаждаться ими, даже если они случались нечасто.              — Сань Лан…              Хуа Чэн почувствовал странное стеснение в груди, заметив, как тщательно Се Лянь обдумывает свои слова.              — Я чувствую… как будто я грезил об этом очень долго. Это не страшный сон, но и не особо приятный. Такое ощущение, что всё слишком зыбко и туманно.              — Пожалуйста, гэгэ, давай просто радоваться сегодняшнему дню…              — Сань Лан… Я скучаю по бодрствованию.              Хуа Чэн почувствовал, как его бесполезное сердце разбилось на осколки. За последние несколько столетий он сделал всё, что было в его силах. Он неизменно оберегал Се Ляня. Он воссоздавал его самые счастливые воспоминания всякий раз, когда тот терялся в забытьи. Каждый день, когда Се Лянь забывал, кто такой Хуа Чэн, Хуа Чэн терпеливо напоминал ему. Хуа Чэн делал всё, чтобы Се Лянь знал, что его любят.              И всё же, даже Хуа Чэн вынужден был признать, что Се Лянь на самом деле не жил.              — Сань Лан, если бы я захотел исчезнуть… ты бы позволил? Не мог бы ты, пожалуйста… просто забыть меня?              Хуа Чэн задавался вопросом, помнит ли Се Лянь маленького грязного мальчика в маленьком грязном храме. Он задавался вопросом, помнит ли Се Лянь мальчика, который кричал, что никогда его не забудет.              Хуа Чэн постарался скрыть боль в голосе:              — Гэгэ, не думаю, что когда-нибудь смогу тебя забыть.              — Если ты не можешь забыть, не мог бы ты хотя бы… перестать молиться? Я так устал, Сань Лан…              Хуа Чэн не мог заставить себя ответить. Перестать молиться было равносильно убийству Се Ляня.              — Не мог бы ты, пожалуйста, сделать это для меня?              Хуа Чэн видел, что Се Лянь хотел сказать нечто большее. Он чувствовал тяжесть невысказанных слов глубоко в душе.              “Если бы ты действительно любил меня, ты бы позволил мне умереть”.              С того момента, как они воссоединились на горе Тайцан, и до нынешней минуты, Хуа Чэн всегда делал всё, чтобы Се Ляню никогда не пришлось спрашивать, была ли любовь Хуа Чэна настоящей. Если бы Се Лянь всё же спросил, то, конечно, Хуа Чэн ответил бы «да».              — Гэгэ, есть ли что-нибудь, что ты хотел бы сделать сегодня?              Се Лянь никак не прокомментировал смену темы. Вместо этого он немного подумал, прежде чем спросить:              — Можем ли мы навестить Фэн Синя и Му Цина?              Нет, не могли, но Хуа Чэн отказался портить этот хороший день напоминанием о том, что последний из друзей Се Ляня исчез столетия назад.              — Извини, гэгэ, они сегодня очень заняты.              Лицо Се Ляня вытянулось:              — О, понимаю.              — Но, вероятно, мы сможем навестить их завтра.              Лицо Се Ляня снова просияло улыбкой. Завтра Се Лянь ничего не вспомнит, так что Хуа Чэн простил себе эту маленькую ложь.              — Сань Лан, не могли бы мы сходить в храм Водяных Каштанов?              — Конечно, гэгэ.              Хуа Чэн бросил кости и повёл Се Ляня к точной копии храма в своём Дворце Блаженств.              Деревня Водяных Каштанов давно исчезла с лица земли. На её месте раскинулся разрастающийся город, устремлённый ввысь своими всё более высокими зданиями. Каштановые деревья вырубили, дороги заасфальтировали. Время неумолимо шло вперёд, как бы отчаянно Хуа Чэн ни пытался его остановить.              Если Се Лянь и заметил, что храм — лишь копия, он ничего не сказал.              Они немного прибрались в святилище, а после Се Лянь устроился на соломенной циновке.              — Сань Лан… О том, что я говорил раньше…              Хуа Чэн не хотел продолжать этот разговор, но и прерывать Се Ляня не стал.              — Я так сильно люблю тебя, Сань Лан. Всё то время, что мы провели вместе, я любил тебя сильнее, чем когда-либо мог бы выразить словами. Но… никто не может жить вечно.              Хуа Чэн не мог отрицать, что в этот день Се Лянь был куда более в ясном уме, чем в последние десятилетия. Он понимал, что больше не может отмахиваться от слов Се Ляня, уповая на новые «хорошие дни». Се Лянь высказал всё, что хотел, а Хуа Чэн никогда не посмел бы идти против воли своего бога.              Хуа Чэн постарался, чтобы его голос звучал ровно, притягивая Се Ляня в объятия:              — Я знаю, гэгэ.              — Тогда… не мог бы ты, пожалуйста?..              В голосе Се Ляня звучала мучительная надежда.              Голос Хуа Чэна дрогнул:              — Я навеки останусь твоим самым преданным верующим, но никогда не поступлю против твоей воли.              — Спасибо, Сань Лан, — Се Лянь уткнулся лицом в одежды Хуа Чэна и заплакал, но Хуа Чэн понимал, что это слёзы облегчения.              Остаток дня они провели, свернувшись друг у друга в объятиях, тихо беседуя — ни о чём и обо всём сразу.              На следующее утро Се Лянь не помнил событий предыдущего дня, но Хуа Чэн как никогда был искренен в своих чувствах.              Впервые с тех пор, как Хуа Чэн был ребёнком, он пропустил молитву.