a la folie.

      — Убей меня. — Эти слова звучат слишком неожиданно, чтобы Ной мог сразу понять, в чём вообще дело.       Ванитас смотрит на него так же, как смотрел всегда, — с вызовом, даже с какой-то насмешкой. Будто бы разозлить хочет. Обречённость плещется на дне синевы глаз, но он отчаянно скрывает это за той показной уверенностью, с которой практически никогда не расстаётся.       — Что?.. Ты о чём? — Ной не то чтобы не понимает. Скорее, не хочет понимать. Не хочет слышать от него этих слов. Не хочет верить в то, что всё происходящее — реально.       «Иногда убить — значит спасти», — говорил сам Ванитас. Ной осознавал где-то на уровне интуиции, что в этой фразе смысла куда больше, чем он мог бы предположить, чем мог бы себе представить. Сейчас, видимо, и настал момент, когда Ванитас станет своим же словам подтверждением.       — Убей меня, — повторяет он с той же спокойной решимостью, с какой произнёс это прежде. — Скоро я… Перестану быть собой. Книга разрушает мою личность. Я уже не понимаю, являюсь ли тем, кого ты знал, или перенимаю постепенно личность Вампира Голубой луны. Так или иначе, я не хочу становиться ею. Тем более теперь, когда мы знаем, что уничтожение владельца Книги нейтрализует все проклятия.       — Н-но ты… — пытается возразить Ной. Пытается — вот только нужных слов не находит, как не находит ни единого оправдания своему ныне бездействию. Ванитас сам, в конце концов, смог сделать то же самое с Жанной, когда было нужно. Так было лучше для неё — Ной прекрасно понимал это, хотя и до сих пор не смог забыть, сколь сильную боль это самому же Ванитасу причинило. Сейчас он должен поступить так же: ранить свою душу, чтобы спасти душу чужую. Вот только проблема в том, что он не может. Не может так просто взять и убить того, кого по-настоящему любит, — это чувство, иррациональное и, возможно, совершенно нелепое, будто бы стеной встаёт между ними, стоит Ною только потянуться к Ванитасу, зажав в руке клинок.       Он ведь знал — знал, что всё закончится так. Знал, но не хотел думать об этом. Знал, но отчаянно гнал к чертям эти мысли. Но теперь… Теперь нет больше смысла пытаться отодвинуть неизбежное. Но что делать, если какая-то чёртова сила отчаянно любым действиям препятствует?..       — У нас не так много времени, — замечает Ванитас. — Разберись с этим побыстрее, пока ещё один про́клятый не стал жертвой моего существования.       Ной всё ещё колеблется. Подходит ближе — тут же отходит на шаг. Кидает мимолётный взор — тут же отводит глаза. Решается — тут же вновь начинает сомневаться. Абсолютно не знает, как поступить, что делать дальше. Потому что любит, любит этого человека, больше жизни, больше всех, больше всего в этом чёртовом мире. Потому что боится его потерять. И потому что, несмотря ни на что, понимает — всё-таки потеряет. Неизбежно, неотвратимо.       Ванитас сам не в силах убить себя — сила Книги и заключённая в ней душа Луны не позволяет, защищая принадлежащее теперь не только ему тело. И никого другого, кто смог бы взять на себя эту ответственность, поблизости тоже совершенно точно не найдётся. А оно — это существо, что обрекло вампиров на смерть, — в итоге всё равно займёт его место. Ванитас в любом случае прекратит своё существование, вот только угрозу потом будет представлять для многих — в том числе, и для многих из тех, кто Ною важен и дорог.       «Луи…» — проносится в его мыслях. Тот, кого он не смог спасти, — тот, кого не смог убить. Ту же ошибку он рискует повторить и теперь. Поддавшись чувствам, отказаться от единственного верного решения. Так… По-его. Так глупо-оптимистично. Чувства мешают мыслить ясно и объективно — это до Ноя давно дошло, вот только чувствами же он по-прежнему продолжает руководствоваться, как ни странно.       Но… Не сейчас. Он не может повторить эту ошибку вновь. Он не может позволить своему эгоистичному стремлению оставаться рядом с Ванитасом заставить того же страдать ещё больше.       Ной вновь приближается. И вновь медлит.       Вновь смотрит ему в глаза — синие-синие, спокойные, подобно озёрам.       — Ах да, подожди, — точно вспомнив вдруг о чём-то, произносит тот.       — Что?       — Помнишь, ты так хотел моей крови? Так вот, я вполне себе не против, если ты выпьешь её после того, как ударишь меня, — усмехается. — Ты можешь прочитать все мои воспоминания, если хочешь. Мне-то уже всё равно, если честно.       Впервые говорит об этом так беспечно. Раньше он возмутился бы, начал бы сыпать всевозможными угрозами, если бы Ной только упомянул об этом. Теперь — сам же ему это позволяет. Наверняка… Скорее неохотно — в попытке дать Ною стимул действовать. Собственно, поэтому и теперь тот сомневается, имеет ли право и вправду поступить так.       — Ты уверен, что хочешь этого? — вопрошает.       — Я уверен, что после смерти мне будет уже безразлично, — Ванитас бросает эти слова саркастично, почти беззаботно, но сквозь них отчётливо чувствуется и неуверенность, и тщательно скрываемый — такой человеческий — страх.       «Значит, нет», — думает Ной. Значит, он и вправду всё ещё не хочет, чтобы всем стали известны его воспоминания. Так неочевидно для кого-то другого, но абсолютно ясно для Ноя — что-то в тоне голоса Ванитаса выдаёт его истинные эмоции. Однако даже воспоминания о запахе крови этого человека одурманивают, не дают сдержаться… Архивист, впрочем, заставляет себя подавить их.       — Я не буду делать этого, — заявляет, глядя прямо в глаза.       — Как знаешь, — Ванитас лишь равнодушно кивает. — Но это не отменяет того, что ты — единственный, кто может сейчас убить меня, — теперь уже он сокращает расстояние между ними на пару шагов. — Пожалуйста, Ной.       — Но чёрт возьми, я люблю тебя! — вскрикивает тот, видя, как безразличие в синих глазах сменяется удивлением. — Я… Я просто в ужасе от мысли о том, что ты…       — Ной. — Голос Ванитаса становится твёрже, даже жёстче, хотя он всё ещё и кажется ошеломлённым. — У нас нет выбора, понимаешь? Просто… Я всё равно умру, а ты лишь сделаешь всем хуже, если будешь колебаться. Так что просто возьми и сделай это.       — Нет… — Слёзы катятся из глаз Архивиста. В немых сомнениях он остаётся на месте, по-прежнему не желая переходить к действиям. Он, чёрт возьми, прекрасно всё осознаёт, вот только буквально заставить себя не может. Лишить жизни своего самого любимого человека. Вот так просто, на ровном месте, когда он стоит напротив, такой же… такой же, чёрт возьми, прекрасный, как и прежде.       — Да, — За насмешливой интонацией на сей раз скрывается не просто недоумение или страх, а искреннее сожаление. Ванитас, быть может, уже и смирился со своей грядущей смертью, или, по крайней мере, сделал вид, что смирился с нею, но поведение Ноя однозначно делает ему чертовски больно — не хочется обрекать его на такие страдания. Тот буквально ощущает тихое «прости», так и не слетевшее с губ. Они оба страдают. Каждый — из-за другого.       «Я не могу отказать ему, — думает Ной. — Не могу лишить его надежды на то, что хотя бы своей жизнью он ещё может управлять. Но также… Также не могу и убить его».       Луи… Про́клятые… Вампир Голубой луны… Всё в мыслях перемешивается в однородную массу, не имеющую ни сути, ни смысла. Но именно это, как ни странно, помогает развеять сомнения.       Ещё одно сближение — резко, почти мгновенно. Очередной взгляд синих глаз — на сей раз преисполненный почти восхищённым одобрением. Ной уже ни о чём не может рассуждать — хоть какая-то ясность разума исчезает в туманной пелене хаотичных мыслей. Так даже лучше. Ванитас усмехается — как обычно дерзко и уверенно — в последний раз, когда сталь входит в его плоть, рассекая одежду и кожу.       Кровь. Много-много крови — брызги во все стороны, когда Ной резко отдёргивает руку, доставая из насквозь пронзённого тела клинок.       Кровь— пьянящий аромат, который Архивиста едва ли с ума не сводит. Точно чёртово зелье для привлечения вампиров — доселе Ною ещё не приходилось встречать человека, который бы вызывал у него такое сильное желание. Во всех смыслах.       Осознание содеянного приходит позже — когда Ванитас начинает падать наземь, сохраняя абсолютно безэмоциональное выражение — Ной удивляется, как в такой ситуации вообще можно оставаться спокойным. Поддерживает его, не давая упасть, — и сам не знает, зачем делает это, но логики в своих действиях и не ищет.       — Прости, — произносит — вслух, в отличие от самого Ванитаса.       — Спасибо, — отзывается тот всё так же легко и беспечно. Из последних сил потянувшись к нему, протягивает руку, которой пару секунд назад инстинктивно зажимал рану, к его лицу.       — Помнишь, — говорит уже слабеющим голосом, — я как-то сказал, что если меня ранят, дам тебе выпить своей крови не напрямую из тела? Так вот…       Ни слова не говоря в ответ, Ной слизывает кровь с его пальцев — воспоминаний он так всё равно не увидит, так что себя может ни в чём не винить. Божественный вкус — как и запах, совершенно уникальный. На секунду он даже забывает, что происходит вокруг, — точно и вправду какая-то магия. Тут же, впрочем, возвращается в реальность — заставляет себя. Заставляет себя не отводить взгляда, продолжая смотреть на Ванитаса и болью душевной ощущать ту боль, что тот чисто физически испытывает. Хочет прочувствовать этот момент до конца — чтобы ещё больше ненавидеть себя за него, наверное, потому что только ненависти он в своём понимании теперь и заслуживает.       Взор синих глаз через мгновение гаснет — Ванитас теряет сознание. Оставляя того на смерть в этом странном и тёмном месте, Ной не оглядывается назад — уходит, точно убегает от собственного бессмысленного желания спасти его. И что-то в его душе в этот момент меняется, что-то умирает — точно скорую гибель Ванитаса предчувствует. Лишь пустота — всеобъемлюще-бесконечная, мрачная, пугающая, — остаётся внутри.       Потому что ничто теперь не имеет смысла.       И даже если Ной знает, что всё не могло бы сложиться иначе, что он всё сделал правильно, — даже это ему уже безразлично.       Убивая Ванитаса, он убил и любовь, что теплилась в его сердце.       Теперь — когда он смог переступить эту черту — окончательно.       Ванитас говорил, что перестанет быть собой, когда личность Луны завладеет его телом. И Ной тоже перестаёт. Хотя Книгу Вампира Голубой луны использовать и не может, — это случается и без её влияния.       Как и Ванитас, Ной становится тем, кого ненавидел.       Тем, кто способен уничтожить свою любовь. Тем, в чьей душе этой самой любви нет места. Потому что сама его душа мертва.       Туман всё ещё клубится в его разуме, но одно оказывается вдруг для Ноя пугающе-ясным: теперь от него остаётся лишь совсем иная — жестокая, озлобленная, — сущность.       Потому что самое страшное, что могло случиться, уже случилось. Теперь он уже способен на что угодно.       «Это конец? Нет, только начало».       Теперь Ной намерен отомстить всем, кто привёл его к этому.       Да, даже тем, ради кого он на это решился.