Tsuki ga kirei desu ne

Есть что-то совершенно волшебное в осеннем Париже, который радует своим солнечным светом, лениво ползущим по крышам, в отчаянном желании разрисовать беззаботные лица французов. Их неторопливость и беспечность поражает тех, кто заглядывает в город любви на несколько дней. Всё вокруг так и кричит о помпезности и пафосе, но сами парижане выделяются на этом фоне своей грацией и изяществом. Нет в их жизни места суете, к которой привык любой другой житель планеты Земля. Улыбки и поцелуи тут правят балом. Солнечные лучи наконец пробиваются сквозь плотные шторы, заставляя мирно сопящего блондина морщиться от неприятного чувства прерванного сна. Юноша только тянет одеяло выше, предпочитая понежиться в кровати чуть больше отведённого ему времени. На кухне гремят кастрюли и сковородки. Наверное, тётя всё-таки приехала проведать его и решила не будить раньше времени, давая сполна насладиться отдыхом. Сону растирает в миг налившиеся свинцом веки и приподнимается на кровати, чтобы услышать громкий крик прямиком из глубин квартиры: – Милый, поднимайся, опоздаешь на занятия. На это парень отзывается, скорчив гримасу боли на лице. В такой день совсем не хочется вставать так рано и тратить свой день на учёбу. Хочется спать как минимум до обеда, а после неторопливо прогуляться вдоль Сены или по Пале-Рояль с чашечкой ароматного кофе, как это обычно любят делать некоторые парижане вместо того, чтобы просиживать обед в душных офисах. – Bonjour, ma chère tante,¹ – здоровается Сону, целуя её сначала в одну щеку, а после и во вторую, и присаживается. На столе его ждут ароматный кофе, о котором недавно грезил кореец, и круассаны с миндальной посыпкой. Тётя точно купила их из его любимой пекарни недалеко от площади Эстрапад. «Это, наверное, так банально – следовать стереотипам из фильмов о Франции», – думает парень, отпивая горячий напиток и закусывая его свежей выпечкой. Обычно он пропускает завтрак и предпочитает перекусить булочкой с кусочками шоколада по пути в университет, но тётушка всегда балует его вкусными завтраками, от которых он не в силах отказаться. Они ещё немного болтают об успехах Сону и самочувствии его бабушки, но, когда его взгляд падает на часы, он благодарит её и наконец убегает на учёбу в приподнятом настроении.

***

– Ты ни разу не позвонил мне! – разочарованно раздаётся голос из динамика, а его владелец как-то уж совсем драматично трясёт руками. – Мы не говорили неделю всего, – закатывает глаза жертва манипуляций. Сонхун и Чонсон дружат с самого малого возраста. Это одна из самых обычных историй знакомства, которая могла бы быть, когда ваши семьи приходятся друг другу самыми отдалёнными родственниками. Впервые они увиделись на свадьбе какого-то двоюродного брата внучатой племянницы… По правде говоря, если спросить кого-то из этих двоих, они вряд ли воспроизведут весь тот длинный список семейного древа. Нелюдимый Сонхун в возрасте четырёх лет, расплакавшийся из-за оторванной у любимого медведя лапы, и звезда вечера Чонсон, гордо провозгласивший себя пятилетним. Последний, увидев слёзы младшего, поспешил заверить того, что обязательно попросит маму помочь починить игрушку. С тех пор ни один из них не помнит ни дня, проведённого в одиночестве. Разве что, когда фигурист уезжал на долгие сборы в другой город. Джей – так называл его Сонхун – знал, что друг, хоть и кажется со стороны довольно высокомерным и холодным, на самом деле представляет собой совсем другого человека. Он вовсе не ледяной принц. Наоборот, его сердце такое горячее, что не каждый способен держать его в своих руках. Именно поэтому старший заботился о нём незаметно для всех остальных. «Ну эту поездку. Можем пойти домой и поиграть с Гаыль», – в тот раз Сонхун не хотел ехать в парк аттракционов с классом, потому что знал, что там обязательно будет страшно. «Я понял, что наелся ещё предыдущей порцией. Может, съешь эту вместо меня? Выбрасывать ведь жалко», – младший отказывался есть перед важными соревнованиями и Чонсону обманом пришлось заставить его. «Я заболел, а предки в отъезде. Можешь приехать и помочь?» – фигурист изнурял себя тренировками, что не укрылось от глаз смышлёного Джея, который притворился больным, чтобы тот отвлёкся. Таких моментов не сосчитать, как не измерить ничем, насколько ценными и прекрасными были их отношения. Они замечали и запоминали мелочи, потому что проводили вместе буквально всё свободное и не только время. Иногда парни неделями не виделись со своими семьями, ночуя друг у друга. Из-за этого Джейк, однажды появившийся в жизни Сонхуна, долгое время думал, что ребята встречаются. Было довольно забавно слушать его объяснение в стиле: – Да вы же постоянно вместе. Мы с Тамарой ходим парой – вот это про вас! Откуда же мне знать было, что вы неразделимы из-за того, что просто дружите с пелёнок? И сейчас этот самый Сонхун драматизирует, потому что не видел вживую старшего уже около трех месяцев, а разговаривал всего неделю назад. В любом случае у него есть право злиться и беспокоиться, ведь Чонсон последние полгода сам не свой. Выгоревший, уставший от однообразия в жизни принц индустрии моды слишком внезапно уехал во Францию в поисках вдохновения. – Ты опять не хочешь ничего рассказывать? – в глазах младшего ни капли обиды и гнева, скорее волнение и желание помочь. – Мне нечего рассказывать, – пожимает плечами Джей. – Я сделал наброски для новой коллекции и мне всё нравится, но теперь у меня другая проблема. – Твой цветочный мальчик-виолончелист снова отшил тебя? – Сонхуну даже не требуется подтверждение своих слов. – Ты говорил, что он богат. Предложи ему что-нибудь дорогое, богачи такое любят. Может, он всё-таки согласится на твоё предложение? Чонсон не думает, что источник найденного им вдохновения такого рода человек, но ему уже надоело получать один за другим отказ на малознакомом французском. Так чем чёрт не шутит? Может, парень, на которого он продолжал натыкаться на вечерней прогулке по Пале-Рояль, всё-таки обратит на него своё внимание?

***

Батман, томбе, экарте, балансе, четвёртый арабеск...² Для обычного человека это бессмысленный набор слов на французском, для танцора балета – мантра. Один из них повторяет про себя миллионы раз всю терминологию балетной связки, чтобы вдруг не ошибиться, когда придёт время показывать балетмейстеру. Предыдущая группа заканчивает своё показательное выступление. Следующий – оставшийся один Ники. Он трясёт конечностями, чтобы снять напряжение, потому что выступать одному перед целой группой волнительно, однако всё же встает в нужную позицию, едва заслышав первые ноты отрывка из уже почти осточертевшей «French library». Если бы грация стала человеком, то это обязательно был бы Нишимура Рики. Положение его рук, невыразимо длинные пальцы, почти лебединая шея и острые ключицы завораживали всех его одногруппников и одновременно становились предметом их зависти. Юноша не просто жил балетом, он представлял его воплощение во всех смыслах этого слова. Плавность его поворотов и отточенные положения тела сочетали в себе прирождённый талант и результат ежедневных изнуряющих тренировок. Педагог делает всего одно замечание: – Глубже плие! Ники полностью погружён в каждое своё движение и в музыку, которая вплетается в саму его сущность – об этом свидетельствует его сосредоточенное лицо. Эскарте, пятая позиция и представление окончено. Преподаватель хлопает, а студенты слушают похвалу, пока выступающий приходит в себя, задыхаясь от захвативших его эмоций. Проживать каждую секунду танца это его привилегия. Он присаживается на пол рядом с сумкой, когда к нему подходит балетмейстер. – У тебя прекрасное исполнение, Ники, – начинает тот свой маленький монолог, – но твоя проблема в слишком серьёзном выражении лица. Тебе нужно расслабиться и научиться наслаждаться своим выступлением, мальчик мой, – он хлопает его по плечу и удаляется в неизвестном направлении. Рики не перестаёт развязывать пуанты, проваливаясь в собственные мысли. Преподаватель прав. Но как ему быть? Он приехал во Францию, следуя своей мечте, однако сейчас не уверен в том, что способен выдержать всё, что так внезапно навалилось на него. Парень потерял всю суть своего пребывания в этой стране, потому что через две недели после прибытия поймал себя на мысли, что слишком тоскует по семье. Там, в Японии, остались его младшая и старшая сёстры, родители, которые поддерживали его в каждом начинании. Потеряв возможность видеть их вживую, танцор теряет и себя. Он не умеет заводить друзей, потому что внутренний блок и какая-то зажатость не позволяют ему раскрыться перед другими. Японец с завистью наблюдает за блондином, который приходит в перерывах в класс теории музыки и громко заливается смехом, реагируя на шутки своего друга. Сам Ники не смог бы так. У него с французским война, поэтому он с трудом понимает беглую речь своих преподавателей, а о сверстниках с их сленгом даже и речи не может быть. В голову приходит совсем безумная идея. Если ему нужно быть лучше в любимом деле, придётся поступиться своими собственными принципами.

***

– Кого ищешь, mon ami³? Того красавчика из моего класса теории музыки? Они уже полчаса сидят в университетской столовой, пока Сону за обе щеки уплетает любимую булочку с кусочками шоколада, а Чонвон пытается вникнуть в новую партитуру для будущего выступления, не обращая внимания вибрирующий телефон. – А ты почему игнорируешь своего богача-модельера? – вспыхивает Ким с набитым ртом, становясь похожим на милого хомячка, и слышит тяжёлый вздох своего друга. – Он красивый, но такой глупый, – виолончелист откладывает в сторону тетрадь, жалостливо уставившись на Сону. – В чём его проблема? Почему он просто не скажет мне, что я ему нравлюсь, вместо того, чтобы бессмысленно слоняться рядом и хлопать ресницами? – он подпирает ладонями подбородок, в искреннем непонимании разглядывая блондина. – Может, если бы ты вёл себя дружелюбнее и, хотя бы намекнул на то, что его симпатия взаимна, а не отшивал его на французском, он бы понял, что тебе от него надо? – в тоне вокалиста сквозят ничем не прикрытые нотки издевки, на что Чонвон только закатывает глаза и убирает учебники в портфель, собираясь в репетиционную. – Хэй, Чонвон? – раздаётся внезапно голос над головами парней. Сону непроизвольно вскидывает голову, чтобы встретиться взглядом со своим предметом воздыхания. Тот самый японец, который ходит на семинары вместе с Яном, сам подошёл и завёл разговор. Пусть и не с ним. Ему хочется выть от осознания, что Ники так бесстыдно его рассматривает, а кончики ушей алеют совсем не очаровательно. Танцор усмехается себе под нос, потому что игнорировать столь чудный вид невозможно. Кажется, Ким убежал бы, если бы его ноги не приросли к кафельному полу в кафетерии. Чонвон почти чувствует себя третьим лишним, но, сложив руки на груди, терпеливо ждёт, пока этим двоим не надоест играть в гляделки. – Ты не мог бы провести мне экскурсию, как и обещал? – Сону сдаётся первым, в смущении отворачиваясь к недоеденной булочке. Чонвон и Ники не были друзьями. Их даже знакомыми сложно назвать. Просто вышло так, что на общем семинаре они сели рядом, а потом, по просьбе преподавателя, представились друг другу. Так, виолончелист узнал о проблеме брюнета и предложил ему как-нибудь погулять, дабы показать Париж. Яну действительно стало внезапно жаль парня, что в таком юном возрасте приехал в незнакомую страну, где его никто не ждал. Рики согласился, и с тех пор они едва ли обмолвились словом. – Чёрт, извини, но я не могу ни на этой неделе, ни на следующей, – после недолгих размышлений произносит старший. – У меня будет важное выступление и тестирование по остаточным знаниям. Может, тебе поможет мой друг, Сону? Он знает Париж не хуже меня, даже лучше. Тем более у него закончились занятия, – названный давится едой. – А теперь: я спешу, прошу простить меня, – Чонвон бросает взгляд полный раздражения на мобильник и словно в воздухе испаряется, загадочно сверкая глазами. Конечно, им неловко. Блондин мигом опустошает свою бутылку апельсинового сока, стараясь смотреть куда угодно, только не на потенциального собеседника. Ники, не ожидавший такой подставы от однокурсника, прикусывает щеку изнутри. Что ж, видимо, придётся первым нарушить тишину. – Так ты поможешь мне? – Рики молится, чтобы парень согласился, иначе это будет его величайшим провалом. Но Сону берёт себя в руки и тяжело вздыхает, кивая своему университетскому крашу и набирая гневное сообщение другу, который повёл себя «как неразумный маленький ребёнок». И вообще, он не будет разговаривать с ним ближайшие десять веков, потому что вокалист точно опозорится перед японцем и будет всю жизнь жалеть, что подружился с Ян Чонвоном.

***

Пока Сону кроет его на чём свет стоит, Чонвон с облегчением вплывает в аудиторию. Юноша уверен в том, что лучший друг ещё не раз поблагодарит его за возможность сблизиться с Ники. Ведь он прожужжал виолончелисту все уши за эти недолгие два месяца, пока безостановочно вздыхал по невероятно изящным, плавным движениям танцора: «О боже, ты вообще видел его лицо?». Усмешка накрывает губы Яна. Он слишком погружен в свои проблемы, чтобы продолжать наблюдать за трусливостью старшего. Его инструмент уже вне футляра и почти готов к работе, однако нужно подправить несколько струн, чтобы изменить звучание, чем и занимается парень. – Ты настолько увлечён, что не заметил, как я вошёл? – Чонвон вздрагивает, бросая взгляд туда, откуда исходил звук, и замирает, задыхаясь. Пак Чонсон собственной персоной. Видимо, устав ждать ответа на свои сообщения, решил найти младшего и явился сюда. Однако это последнее, что интересует Яна, потому что в полумраке репетиционного зала Джей, как назвался сам дизайнер, выглядит потрясающе. Чёрные классические брюки свободного кроя с неброским ремнем, не застёгнутая рубашка цвета хаки, а под ней белоснежная водолазка, подчеркивающая достоинства его фигуры, и довершающий образ коричнево-бежевый тренч. Только по тому, как парень умеет сочетать цвета и текстуру ткани можно сказать, как хорошо он разбирается в моде. Но точеные черты его лица, едва освещённые тусклым светом настенной лампы, волосы, будто специально уложенные в легком беспорядке, и расслабленная поза, делают его больше похожим на одну из тех популярных моделей, чем на того, кто шьёт для них одежду. Чонсон и правда невероятный в глазах младшего, который тщательно скрывает своё восхищение, контролируя каждую мимическую мышцу, чтобы не выдать себя. Модельер привлёк его не одной своей внешностью. Ещё тогда, когда они впервые встретились в имении отца младшего, Чонвон был в восторге от поведения и мыслей Джея. Сложно было не заметить, как оба юноши весь ужин бросали друг на друга украдкой взгляды. Вероятно, виолончелист был слишком поглощён чужим бархатистым голосом и глазами, почти всегда выражающими искренние чувства и намерения своего обладателя. Иначе трудно объяснить, как он, продолжая сталкиваться с новым знакомым в любимом парке во время вечерней прогулки с Маыми, не мог заставить себя говорить на родном корейском. Вместо этого мальчик ругал его на французском за то, что тот не мог взять себя в руки и позвать его на свидание. — Хочешь апартаменты в Ритз? — старший снова заводит старую шарманку, и музыкант силится не закатить глаза, потому что единственное, чего не хватает этому молодому человеку – ума. — Je n’en veux pas,⁴ – отвечает Чонвон, желая помучить того, кто украл его сердце. — Может, тогда драгоценности Шанель? — он шутит или в самом деле собирается купить ему все эти дорогущие вещи, которые не представляют никакой ценности для него. — Je n’en veux pas, – не сводя глаз с виолончели и продолжая настройку инструмента, терпеливо повторяет Ян. — Лимузин? — а вот это что-то совершенно новое, поэтому он усмехается и смотрит на Джея словно тот сумасшедший. — J’en ferais quoi?⁵ — резонный вопрос. — Да что же ты хочешь тогда? У Чонвона в груди сердце сжимается щемяще от жалостливого и уставшего тона старшего. Глупый, такой глупый. Что же он в глаза не смотрит? Сразу увидел бы ничем не прикрытый океан бушующих чувств, которые виолончелист не в силах утаить. Нежность и обожание не спрячешь как ни старайся, а заходящийся в приступе тахикардии жизненно важный орган не услышишь, но почувствуешь, если только притронешься. И младшему сносит все установки, когда он представляет руки Чонсона на своих плечах и груди. Мальчик смягчается и, поднявшись со своего стула, подходит вплотную к собеседнику: — Je veux d'l'amour.⁶ Познаний Пака во французском хватает, чтобы сложить дважды два и несмело притянуть парня к себе за талию. На щеку его ложится другая ладонь, к которой Чонвон будто бы большой кот ластится, прикрыв свои выразительные глаза. Для Джея это зелёный свет. Он оставляет невесомый, словно порхание крыльев бабочки, поцелуй на лбу возлюбленного, краем уха улавливая, как тот резко выпускает весь воздух из своих лёгких и обмякает в сильных руках. Приятно знать, что ты в этом шторме не один пытаешься спастись, но топишь себя глубже. Губы модельера касаются чужих желанных, пока обоих с головой накрывает забвение. — Так, может, сходишь со мной на свидание? Потому что ты очень сильно мне нравишься. — Ты такой невыносимый, — воет смущенный Чонвон, пытаясь выпутаться из крепких объятий под любимый смех. — Почему ты не мог сказать это раньше?

***

Сону потребовались две аллеи и одно мороженое с мятным шоколадом, на которое он так влюблённо пялился, что Ники, сжалившись, купил его, чтобы просиять, словно начищенная до блеска монета, и начать безостановочно говорить обо всем и ни о чём. Японец честно слушал рассказы об оперных певцах, восхитительных булочках его бабушки, отвратительных манерах некоторых парижан и о многом другом. В голове мешались мысли. Блондин кажется ему таким привлекательным, когда вот так без умолку и увлечённо доказывает, что раф с соленой карамелью придумали боги, пока они сидят в какой-то кафешке. Ники только усмехается себе под нос и снова смотрит на собеседника: – У тебя красивая улыбка. Красные щеки и гуляющий по орнаментам здания взгляд есть свидетельство того, что его слова были услышаны и донесены именно с той интонацией, с которой должны были прозвучать. На самом деле он засматривался на Сону ещё с тех самых пор, когда тот появился в аудитории с этой невозможно яркой и теплой, словно луч солнца, улыбкой. Вокалист прочищает горло и им приносят долгожданный ужин. — В воскресенье у пекарни напротив моего дома. Адрес я скину тебе позже, — уже позже договариваются они ещё об одной встрече. И стоит ли говорить, что одной прогулкой они не ограничиваются, а в рутине Ники освобождается слишком много места для солнечного мальчика с вокального. Парни продолжают гулять в выходные и иногда после пар. Танцор привыкает дразнить старшего и ловить раздраженные взгляды в свою сторону. Сону, как и в первую их встречу в кафетерии, набивает щеки конфетами и рассказывает про оперу Гарнье, в которой мечтает выступать. Всё идёт своим чередом и Чонвон даже возмущённо сетует на то, что друг совсем забыл о его существовании, а блондин только многозначительно кивает на рядом сидящего Чонсона, как бы упрекая. Ноябрь подкрадывается как-то слишком незаметно и уже почти дышит в спину. Ники проводит последнее воскресенье уходящего месяца на кровати в комнате общежития, болтая по видеозвонку с делающим домашнее задание старшим. Осознание бьёт током: его мысли сейчас сосредоточены не на Японии или танцах. Он думает только о Ким Сону, к которому так сильно привык за последние несколько недель, что казалось расставание даже на короткий промежуток времени могло его подкосить. Парень понимает, что эта маленькая влюблённость не застала его врасплох. Ему с самого начала, ещё с первого занятия, хотелось быть ближе к теперь уже другу, потому что казалось то тепло и свет, которые излучал старший, способны согреть его и пробудить всё самое хорошее. Только вот японец по-своему заботу и симпатию проявляет: дразнится, желая увидеть разозленное лицо Сону, молча слушает каждое слово и смотрит так проницательно и доверчиво. Знакомый голос наконец выводит его из прострации. Сегодня только тридцать первое октября, день всех святых. Рики первым предлагает сходить на ужастик, чтобы потрепать нервы Кима, который, конечно, не слабак и соглашается. Правда, весь фильм жалеет о своём решении и вслух проклинает младшего, а потом выходит напуганный и готовый отдать всё, о чём его попросят, лишь бы хитрый брюнет не смел оставлять его одного среди пустующей улицы. — Небо такое прекрасное и луна сегодня красивая, — старший шагает чуть спереди, запрокинув голову и медленно затягивается холодным вечерним воздухом, а после слышит тихий смех. — Ты в курсе, что только что признался мне в любви? Лицо Сону в изумлении и непонимании вытягивается. Он так и стоит, склонив голову набок, пока Ники не может прекратить смеяться. Неужели его чувства были такими очевидными, что японец понял это только по одной его реплике и наконец-то решил поговорить об этом. Конечно, отрицать правду он мастер, но раз уж об этом было сказано вслух, то, может, стоит сначала дождаться объяснения, а уже потом на одном дыхании рассказать всё как есть. — В Японии не принято говорить: «Я люблю тебя», — отдышавшись, начинает Рики. — Мы говорим: «Луна сегодня красивая». На японском эти фразы созвучны, поэтому люди решили использовать второй вариант, чтобы красиво признаться в своих чувствах, — пожимает юноша плечами, засовывая холодные руки в карманы своего пальто. — А как тогда понять, ответили ли тебе взаимностью или отшили? Ники загадочно улыбается, прикусывая нижнюю губу и наклоняется к старшему, подзывая ближе так, будто собирается поделиться чем-то сокровенным и интимным, тайной, о которой никто, кроме них, не должен знать. Вокалисту действительно безумно сильно хочется узнать ответ. Слова срываются с губ младшего, обдавая лицо затаившего дыхание Сону, который вытягивает шею, чтобы расслышать: — Красивая настолько, что умереть можно. Нишимура Рики оставляет отпечаток своих губ на чужих. Блондин задыхается, ощущая, как его рёбра крошатся под тяжестью космоса. Все планеты в его солнечной системе растирает в звёздную пыль, оседающую покалыванием на кончиках пальцев. Остаётся только ярко палящее светило – сам Сону. В мире Ники слишком долго была одна тьма и не хватало именно этого самого Солнца как проводника. Столкновения двух вселенных избежать невозможно, только если соединить их в одну единую. И пусть целые галактики разрушаются, превращаются в чёрные дыры – старшему всё равно. Его собственная выживет, только если он крепко схватится за ворот Ники, притягивая к себе, чтобы разлететься по чужому мирозданию одним долгим поцелуем.