Один

      Как нужно ощущать себя, когда с лица спадают розовые очки? Хотя, Ацуши не мог бы сказать, что держались они так уж плотно и были слишком розовыми.       От Осаму Дазая тянет грязной водой при первой встрече (и, слегка, по́том). Его улыбка то яркая, то лукавая, но внезапное дружелюбие заставляет чувствовать себя неловко. Будто этот человек опасен, сколько бы ни улыбался и ни смеялся во весь голос. Ацуши сглатывает, приказывая себе: «не верь, ни за что!», но не может не очароваться случайно, когда широкая улыбка сменяется на что-то другое, неясное. Когда странный дружелюбный человек представляется. Щёки Ацуши порозовели — закатное солнце скрыло это. Вот он везучий.       На самом деле, красивые люди пугали его куда больше, чем «простые». Есть те, кто просто хорош, но люди, которых признало красивыми общество… Жуткие. Не знаешь, что у них на уме. Может, жалость?..       Чужая одежда подсыхает, и запах потихоньку сменяется, хоть и несильно. Грязная вода больше не пахнет так ощутимо, лишь сыростью, тоже не очень приятной. Это всё затмевали ароматы кучи мисок очадзуке и мужского одеколона (уже от другого незнакомца в прямоугольных очках).       Первое впечатление, смешанное, немного успокаивается — быть может, это была случайность и Дазай свалился в воду, а самоубийство — лишь общая шутка, но…       Пыльный склад и странная книга в руках суицидника меняют это представление. Ацуши ещё не знаком с этим человеком достаточно, чтобы беспокоиться за него. Он думает о себе, о том, как выжить…       Он думает о темных пятнышках на бинтах и красно-жёлтых разводах на них же, в которых угадывает засохшую кровь. Позже выясняется, что книга, которую читает Дазай, запрещена в Японии и снята с продажи. Ацуши искал в интернете, чтобы узнать, не в магазине приколов ли Дазай купил это. Не в нём.       В первые дни было сложно ужасно — но только морально, не физически. Новая комната, собственное постельное белье… Это все окрыляло. Накаджима вдохнул полной грудью, впервые засыпая в спокойной тишине, без холода, голода. Без ударов от жизни и других людей.       Он не догадывался, что тишина редко будет его спутницей ночью.

***

      — Милая, кто тебе сказал, что ты некрасива в этом? — прямо у двери Ацуши, слишком громко, явно не так, как Дазай кому-то сказал. Слух тигра включается моментально, стоит Осаму что-то сказать, автоматически мозг это считывает как что-то важное. Как глупо. Ацуши испугался приторного громкого шёпота и резанул по пальцу вместо моркови.       «Дазай-сан, должно быть, очень популярен у девушек», — подумал Ацуши с некой завистью. Конечно, такой в себе уверенный, несмотря на свою странность, красивый (было бы глупо сказать, что он некрасивый), со взглядом этим своим мягким-мягким, когда ему надо…       И все же, голос, который Ацуши продолжает слишком громко слышать, немного смущает. Накаджима промыл палец от крови. И вот что ему делать? Запоминать комплименты и манеру речи? Да он так говорить, наверное, никогда не сможет, и не хочет.       Голос маячит на периферии сознания, срываясь на придыхание совсем рядом, уже в соседней комнате. Ацуши не вслушивается — это неприлично, хоть его способности и плевать! Накаджима закрыл руками уши, отмахиваясь от всего этого.       Если Дазай сейчас с кем-то спит, то он жив, он не пытается себя уничтожить, и только это уже замечательно. Так спокойнее. Отдавая себе отчёт в том, что это слегка ненормально, Ацуши мысленно поблагодарил девушку, которая пришла к его наставнику.       Но как же хотелось перестать всё это слышать, даже чуть-чуть, даже едва-едва…       — Да, мамочка, — услышав это, Ацуши подпрыгнул на месте и воспылал почти до корней волос. Не слышал, не слышал этой мольбы, не шокирован, сможет смотреть завтра новому наставнику в глаза! Точно сможет… Смог бы, если бы это не продолжалось.       «Я твой хороший мальчик, мамочка», — Ацуши от неловкости почти задыхается. Лучше бы это были просто стоны, без смущающих слов, без развивающихся дальше мыслей, которые раздражали и будоражили. Дазай стелился перед этой девушкой раболепно и разговорчиво, стонал, скулил, а Накаджима дрожал на стуле, всё блокируя тигра. Способность возражала и срабатывала снова, заставляя Ацуши закатить глаза. Было принято решение спрятаться в ванной, пока все не утихнет — звук был куда приглушённее. Стряхивая с себя стыд, Ацуши стал набирать воду. Уж лучше искупаться, чем просто пережидать.       «Ты обещала остаться тут на ночь, мамочка», — чёрт знает сколько времени спустя, когда Накаджима только собрался засыпать и у него заколотилось сердце. Брови искривились в лёгком недовольстве — он немного устал слышать этот разврат. От его слуха не ускользнул и звук поцелуя.       «Неужели второй раз начнут?», — Ацуши слегка злобно прикрыл голову подушкой, уже готовясь. Соседняя комната хранила тишину — только свет там выключили.       От Дазая утром, когда тот выходил из квартиры (кажется, в приподнятом настроении) пахло женскими духами. Ацуши потупился, отводя взгляд, на что получил небрежный, почти безразличный смешок. Ничто, кроме этого запаха духов, не указывало, что ночью в комнате наставника кто-то был, девушка исчезла бесследно. Накаджима прикусил губу, а взгляд, направленный на дверь квартиры Дазая, был слишком долгим.       — Хм? Что такое, Ацуши-кун? — Дазай участливо наклонился к его плечу, и Ацуши вздрогнул. Больше от лукавой интонации, чем от чего-то ещё. Зря он посмотрел в чужие глаза — в них что-то плясало и петляло огоньками. Смущающие. — Ты, видимо, слышал что-то, чего не должен, верно?..       — Простите!       Ацуши не за что было извиняться, но очень уж Дазаю нравилось его смущённое лицо. Кажется, нравилось… Накаджима скрестил руки на груди неуверенно.       — Хм, это нехорошо. Я надеюсь, — Осаму поднёс руку к подбородку и сделал лицо очень задумчивое. Ему словно ситуация удовольствие доставляла, опять! — …ты умеешь хранить секреты. Сюда, знаешь ли, никого приводить нельзя. Но звук из моей квартиры идёт только в твою. Давай это будет нашим секретом, Ацуши-кун? Строжайшим, — улыбка наставника была поистине лучезарной, Ацуши не мог отказать. — Чудно! Если что, больше не буду шуметь.       Не в шуме дело, а в способности оборотня, но говорить этого Ацуши не стал — лишь покивал на чужие обещания. Очень… странное впечатление об этом человеке складывается. Сложно понять, что ему нравится, а что нет, будто он в свою жизнь абсолютно все пускает — и хорошее, и плохое. Что пугает Дазая? Что плохого в раскрытии «секрета»? Либо в общежитии настолько строгие правила, либо Осаму боится чего-то совсем другого.       Ацуши лишь улыбается и обещает себе закрыть глаза на этот инцидент.       Дазай Осаму улыбался лучезарно и был человеком куда менее пугающим, чем показалось когда-то. Или же нет? Лёгкое сомнение никогда не отпускало. Быть может, наставник лишь считает Ацуши слишком глупым, чтобы быть с ним настоящим, наравне. Все к Накаджиме относятся как к младшему, что, на самом деле, немного задевает.       Громкий голос в голове твердит, что Ацуши бесполезен и отвратителен, и оборотень, лишь бы не слышать, наоборот, к звукам из реального мира прислушивается. Ничего, тишина — как назло!       Никого и ничего. У Осаму так и вовсе пусто — никто даже не дышит. Пахнет чем-то палёным и нестиранными вещами. Прикрыв рукой нос, Ацуши чихнул и повернулся на другой бок. И где Дазай бродит? Поздно совсем. Если так подумать, Ацуши и слышал его только в ту ночь, когда наставник ночевал не один. Или же нет? Оборотень быстро засыпал, не обращая ни на что внимание, но, кажется, как бы поздно он ни ложился, не слышал, чтобы Дазай возвращался.       «Ради интереса, ради проверки», — и на голове покорно вскакивают пушистые тигриные уши. Накаджима тут же сомкнул глаза.       Разбудил звук медленно открывшейся двери. От неожиданного пробуждения можно было только злиться, и Ацуши взвыл, сгоняя способность со своей головы.       Дазай вернулся незадолго до звонка будильника Ацуши. Послышалось, как тяжело свалилось на футон тело. «Опоздает сегодня», — понял Накаджима. Он растерянно повертел будильник в руках и протёр веки. Никто, кроме самого Дазая, не был виноват в его отсутствии сна. — «И зачем было уходить на всю ночь?» — на это у Ацуши тоже ответа не было.       «Я пытаюсь угадать в вас хоть что-то», — паника? Может быть. Злость? Вполне возможно. Напряжение, ярость, страх — Дазай улыбался, от него слишком сильно пахло кофе и выделялась косметика под глазами, скрывающая синяки.       Ацуши рядом с ним чувствовал себя так, будто сходит с ума — совсем чуть-чуть догнать, узнать, что за флёром всех этих странностей! И всё же, очевидно было абсолютно для всех, что Ацуши не имеет на это права. Зубы от бессилия сводит, стоит заслышать, как Дазай возвращается домой под утро.       Но иногда всё происходит не так. Иногда наставник дома уже в вечернее время. Чёрт бы его побрал. Если Осаму ночует в своей квартире, это значит, что под ухом Ацуши вновь будет слышать стоны, тяжёлое дыхание и скулёж.       Одногодка Ацуши, одногодка Осаму, девушка чуть старше наставника… Подчинение, властность, тихо или громко. Можно было смущаться от фантастически громкого шёпота Дазая, как если б он всё это говорил именно Ацуши на ухо, или вообще за весь вечер не услышать от него ничего, кроме тяжёлого дыхания… Не менялось только одно.       Осаму похож на человека, сбегающего от женщин ещё до того, как наступит утро, однако это оказалось не так. Сколько бы Ацуши ни слышал, даже если девушка начинала собираться, Дазай предлагал ей переночевать.       «Спасибо, что осталась со мной», — смешливое, отдалённое и глухое. Накаджима уткнулся головой в стол. Он хороший протеже, он хранит секреты честно и не упоминает о них.       В этом, наверное, нет ничего такого — думал Ацуши, самому себе сплетая волосы в странные завитки. Если бы Дазаю требовалось что-то сказать, он бы уже это сделал. С чего вообще Накаджима волнуется? От запаха различных женских духов (или просто чужих запахов, которыми Дазай пропах ночью)?       Ацуши обманутым себя чувствует, когда встречается взглядом с наставником на лестничной площадке. Взгляд не уставший, но это ведь всё неправда. Лишь для того, чтобы каждому, кто смотрит, задурить голову.       Ацуши знает — тоже скрывает усталость, но совсем не такую, как у Осаму. Он не изводит себя, подолгу без сна оставаясь, но его сны тревожные и ужасные, они пытаются его сожрать. От этого при пробуждении себя чувствуешь измотанным, почти избитым.       Грудь тянуло беспомощно, но Дазай чувствовал чужое беспокойство, и делал всё, чтобы Ацуши усомнился в нем. Он опрокинет в агентстве всё, свалит на Ацуши все бумаги и испортит кофе Куникиды столько раз, сколько потребуется. На секунду даже может показаться, что это взаправду весело, что уши не закладывает и застрелиться не хочется. Громкая музыка из наушников бьёт прямо в мозг, заглушая головную боль, а Дазай самому себе кажется таким жалким.       Нельзя сказать, что его прельщают прикосновения, жар, поцелуи. Каждое сальное слово, легко срывающееся с языка, кажется смешным. Тело ломит. Лишь ненадолго, если закрыть глаза и не думать вообще ни о чём, в голове легко-легко становится, а футон будто бы сразу не жёсткий, тело не потное и бинты не сползают.       В такой момент он может даже, не стесняясь, поцеловать свою ночную гостью и почти удовольствие получить. Со всеми подряд бы целовался, если бы это только значило, что с ним останутся — не навсегда, боже упаси! На сегодня.       «Мы уже закончили, закончили ведь?», — Дазай хихикает на каждом слове девушки и перебирает ей волосы. В ответ часто — недовольство, настроение игривое ещё не пропало, и Осаму старается всеми силами пресечь попытки… начать это снова.       — Я так спать хочу. Как насчёт продолжить утром? — умирает от сонливости, но нужно договориться, улыбнуться, почувствовать, как его тянут в объятия и на ухо бормочут что-то о ду́ше.       «Ацуши слышит», — Накаджима слышит каждую такую ночь. Бедный протеже — и ведь даже не скажет ничего из вежливости. Каждый день Осаму даёт себе обещание разобраться с этим.       И каждый день откладывает.       Ацуши Накаджима с первого принятого решения пожертвовать собой ради незнакомцев вызвал… симпатию. Что-то острое кольнуло Осаму в сердце, разбившись на чувство симпатии и страха. Без разбирательств Ацуши отдаст всего себя и сгорит ради того, чтобы спасти других.       Нужно беречь.       Таких безрассудных и самоотверженных не сыщешь, и, как ни парадоксально, именно им ни в коем случае нельзя умирать. Нельзя дать им знать, насколько они ценны, нельзя-нельзя-нельзя.       Ацуши Накаджима горел слишком ярко, но затухал, стоило обмануть его доверие. Возможно, именно с ним стоило быть честным, и именно потому Осаму так откладывал разговор.       Гораздо проще будет быть весёлым наставником во время работы, а в ночи́ найти девушку, согласную на свидание. Дазай почти всегда у всех на виду, должен быть ярким пятном, лишь бы про него не забыли, не перестали смотреть, заметили! Станет самым наглым (покорным; властным; понимающим; вставить нужное) кавалером, только бы убедить остаться с ним на всю ночь.       Один он уснуть не сможет. Конечно, ночёвка с незнакомкой не исправит положение, а сделает лишь немножко лучше.       Осаму проснулся, почувствовав тревогу и уловив сквозняк напополам с каким-то шумом. Он вздрогнул, подскочил на футоне, а затем устало нахмурился. Он спал один.       Дазай отвык уже от этого чувства. Одно дело — находиться наедине с собой, когда чем-то занят, есть мысли, которыми можно занять мозг. Если таких дел или мыслей нет, то сознание очень быстро возвращается в реальность, в которой при взгляде на своё отражение чувствуешь омерзение. При любом собственном жесте.       «Видимо, придется смириться с этим на одну ночь», — даже его «леди» сбежала, оставив дверь незапертой. Осаму поднялся, поправляя бинты, и закрыл ее на ключ. Интересно, почему от Дазая убежали? В следующий раз надо будет договоренность составить.       «Только сегодня!», — дикторским весёлым голосом промолвил Осаму про себя, — «впрочем, и завтра, и послезавтра! Очень выгодные цены на проституцию! Этот молодой человек за ночь с ним просит вас лишь провести сон вместе!», — ха-ха.       Он проморгался, различая в темноте полосы на двери и очертания повязок. Быть может, не всё ещё потеряно? Кто-то в агентстве ведь может не спать? А если так, останется лишь придумать повод, чтобы к этому человеку вломиться и у него остаться.       Стук из глубины квартиры его немного отрезвил — Дазай оглянулся влево в полутьме. Звук шел из-за стены, из квартиры Ацуши и Кёки. Не было похоже на случайность — кто-то целенаправленно стучал в стену. «Нет, только не Ацуши!», — Осаму выдохнул едва слышно.       А может, лучше всего будет, если с ним останется Ацуши? Всего пять часов, которые нужно провести не в одиночестве (до семи утра), и даже меньше, если Дазай заснёт! Не совсем решительно, суицидник приблизился к стене и ощутимо стукнул по ней два раза. Костяшками пальцев. Он почти надеялся, что ему не ответят, но стук с другой стороны прозвучал почти сразу. Никто ни слова не сказал.       Дазай метнулся за телефоном и набрал коротко, всё ещё не будучи уверенным: «Не спишь, Ацуши?»       С другой стороны, если прислушаться, прозвучало едва заметное шуршание.       «Вы тоже». Резонно. Тело приземлилось на футон осторожно, и Осаму мучали сомнения. Стоит ли звать мальчишку к себе, если это сильно изменит его о наставнике мнение… Так ли Дазай не может справиться? Вовсе нет. Слишком уж отвык от самоненависти, открытой и поедающей по кусочку.       Он стирал и набирал сообщение несколько раз, но каждый раз выходило нечто вроде: «приходи ко мне, мне страшно спать». Самый неприглядный его моральный вид. Дазай рассмеялся и не посмотрел даже, в каком варианте написал последнее сообщение — отправил. Испугала мысль, что Ацуши, не дождавшись весточки, уснёт.       Оборотень сглотнул, взглянув на сообщение. Его мысли… подтвердились. И, быстро собравшись, скоро он стоял у квартиры Осаму с лёгким одеялом и подушкой.       Наставник не выглядел робко ни капли. Он распахнул дверь, потом быстро ее захлопнул, стоило Ацуши оказаться в квартире. Как-то забавно чертыхнувшись, старший достал из шкафа второй футон и неожиданно затолкал куда подальше первый.       — Мы на одном будем?.. — первое, что сказал Ацуши. На самом деле, когда произнёс, ему решилось даже, что в этом нет ничего такого. Просто странно это, если есть два спальных места.       — Тот уже не первой свежести, Ацуши-кун. Чего не спишь в такой поздний час? — Осаму устроил на чистом футоне свою подушку. Босые ноги Ацуши тихо зашлёпали по полу, когда наставник жестом попросил его тоже подушку положить. Ситуация вовсе не казалась неестественной и странной… Только слегка.       — Мне приснился кошмар, да и в коридоре был какой-то шум. Сплю чутко, вот и проснулся. Я даже рад — сон не подошёл к самой неприятной части, — хихикнул Ацуши. Он, осмелев, сел на край футона, устроив свою подушку рядом с чужой. — Я…рад, что вы меня позвали, Дазай-сан. С вами будет спокойнее.       — Взаимно, — хмыкнул наставник едва слышно. Как ни пытался Ацуши внимательно заглянуть в его лицо, скашивая взгляд, оно было спрятано за волосами. — Можно уже и ложиться. Иначе кое-кто проспит работу.       — Вы тоже, — буркнул Ацуши. Суицидник так и оставался скрытным, своим странным поведением оставляя только больше вопросов. Даром, что на один Ацуши получил ответ…       — Меня это не волнует, — заметил Осаму, скалясь — без сомнений и стеснений он устроил голову на подушке, улёгшись на живот, и посмотрел на Ацуши глазами прищуренными. Смотрел и смотрел, пока тот укладывался поудобнее. Ощущение живого тела рядом приносило сильное облегчение. Почти сковывало Дазаю сознание, не давая обрушить на него поток навязчивых, нездоровых идей.       — Это будет… — начал Осаму, но закончить ему не дали.       — …нашим маленьким секретом, — Накаджима шепнул, улёгшись набок. Он отвернулся в другую сторону — Дазай в неловкой тишине смотрел на его затылок, чувствуя, как смыкаются глаза.       — Я бы не попросил тебя срываться сюда, если бы не… если бы она не ушла, — пробормотал Осаму. Он должен был объясниться, чувствовал в этом потребность. Его объяснение можно было бы назвать ужасным. Он согласился бы. Глаза вновь ненадолго сомкнулись. — Ночью чувствуешь себя странно перед самым сном. Говорят, у человека мозг перестаёт нормально соображать после девяти вечера, и ни одной поздней мысли нельзя верить. У тебя есть поздние мысли, Ацуши-кун? — конечно есть.       — Из-за них мне и снятся кошмары, — неловко смеясь, Ацуши повернулся на другой бок, уже к Осаму лицом (судя по шорохам). — Значит, им не нужно верить, и всё это — не то, что я на самом деле думаю?       — Скорее всего, — Дазаю не повезло открыть глаза именно тогда, когда Ацуши посмотрел на него взглядом спокойным, но, в то же время, полным надежды. Так стеснённо стало под этим взглядом! Но вовсе не в плохом смысле.       — Тогда и вашим не нужно верить, — заметил Ацуши. На этот раз он не стал отворачиваться, лишь съехал на подушке немного вниз и закрыл глаза, собираясь спать.       Засыпать, когда можешь честно высказаться, куда приятнее, чем после нежеланного соития. Дазай облегчённо выдохнул, почувствовал, как Ацуши перекрестил свою руку с чужой, и закрыл глаза спокойно.