Слышать и видеть

      Катька самодовольно лыбится белозубой улыбкой. Ромка думает, что будь она пацаном — врезал бы как следует, чтобы пиздела поменьше, но Катька не пиздеть не умеет, трещит, не затыкаясь. Трещит даже тогда, когда её самой и рядом нет — место за партой спереди странно пустует целыми днями, никем не тронутое [Ромка почему-то за этим старательно следит]. Обычно они сидят сидели так, что он глазами вечно впивается в ровную Катькину спину — она всегда сидит сидела так, будто палку проглотила, но сейчас — сейчас не сидит, [сейчас её нет, не только рядом, но и вообще], а Ромка всё равно думает, что слышит, как она слабо шелестит, склонившись к чужому уху. Жонглирует сплетнями, как клоуны в цирке свежими апельсинами; он думает, что видит, как отогнут кипельно-белый воротничок основательно накрахмаленной белой блузы. Но Ромка на самом-то деле не видит и не слышит.       Катьки — нет.       "Ты, Пятифанов, идиотина. Первостатейная. Знаешь, почему? А не скажу, не скажу! Потому что мёртвые не говорят"       Языкасто-злобная Катька слова выплёвывает окровавленной расщелиной рта, некрасиво уродующей крысино-ехидное лицо. Катька сама — крыса. Всегда ей была, с начальной школы — стучала на всех подряд, и на чужих, и на своих, торчала во всех тёмных углах, собирая сплетню за сплетней, как грибник мухоморы, никогда не умела молчать и затыкаться вовремя, а ещё — говорила такое, за что Ромке хотелось её придушить. Чаще всего. Иногда — поблагодарить, как в тот раз, с Антоном. В последний раз, когда Катька ему что-то сумела рассказать.       "Ты сказал — сочтёмся. Сочтёмся, сочтёмся, Пятифанов! Собери все клочки по закоулочкам, сшей меня обратно — не наживую, а намёртвую. Сумеешь — так и быть, сочтёмся! Ты шить-то хоть умеешь, дурак криворукий, или так, только ножом махать можешь?"       Катька хохочет вороной в гниюще-чёрных кронах деревьев. Меловыми буквами пишется на доске. Ветром колотится в запертые окна. Рисуется инеем на стёклах. Лезет из всех щелей противным холодком. Мурашками ползёт по спине. Дурацкая Катька — стукачка Катька, крыса Катька, криво заломанными пальцами загребает комья алого снега и ползёт, ползёт, слабо передвигая ногами с перебитыми в крошево коленями. Катька хохочет — Катька плачет — Катька воет.       И Ромке кажется, что он её слышит [ночами вой несётся из леса диким визгом]. И видит [кровавый послед перемолотых в труху рук-ног]. Но ничего из этого нет — потому что самой Катьки нет, но всё ещё есть запах её волос и кожи, есть этот её дурацкий белый воротник, пальцы, крысино улыбающийся рот с ровными белыми зубами, блестящие злые глаза — всё это есть. А её нет.       Катька пропала, как и все остальные. Их не нашли, и её не найдут. Она не особенная. Её, наверное, даже не ищут. Это всё бесполезно. Все всё знают. Никто и никогда не возвращается, даже если очень просить. Даже если самому искать. Даже если...       "Со вспоротым брюхом искать надо не Бабурина, а меня. И не в овраге, а в лесу. Найдёшь? Ну найди, Пятифанов, найди! Чего тебе стоит? Чего тебе, а?!"       Ромка просыпается в холодном поту. Катька — дурацкая, языкастая, глазастая Катька, лежит рядом, в тяжёлой густой тьме, прижавшись к нему омертвело-ледяным боком. Он может потрогать её голую спину с окровавленными позвонками. Окровавленными — потому что везде и всюду натекло из Катькиного живота, прошитого насквозь арматурой. И она в крови, и постель в крови, и Ромка в крови, и лес в крови... Всё вокруг тонет в крови. Дурацкая языкастая Катька с ехидными злыми глазами. Крыса! Стукачка! Даже сейчас.       "Совсем уже чокнулся, Пятифанов? Ну ты и идиотина! Нужен ты мне больно! Не нужен, не нужен... Не волнуйся, не стучи так зубами, я тебя за собой не потяну. Я, знаешь, тоже иногда молчать умею"       Катька заливисто хохочет, роняя зубы, клочья волос и лоскуты кожи. Ромка зубами зажимает своё же запястье, в глазах странно печет. Ему так больно, что выдохнуть невозможно. Без Катьки холоднее раз в сто. И он не знает, почему.       Наверное, потому что она теперь всегда молчит.