Внимание

Было холодно. Очень, очень холодно. Пронизывающе. Холодно так, что в пальцы впивались иглы. Холодно так, что Олежа не чувствовал собственной кожи — вместо неё на тело натянули тугую, шершавую резину. Ледяную, неприятную, упругую — и от каждого движения резина шла трещинами. Стоя посреди заснеженного проспекта, Олежа думал о том, что со следующей зарплаты надо будет купить себе куртку. Зимнюю, не демисезонную, и ещё теплый свитер, и ещё теплые перчатки — чтобы не было так холодно. Мысли о теплых вещах грели, пусть и только частично — яркое воображение позволяло окружить себя иллюзией тепла. Надо будет купить длинную куртку — думалось ему — чтобы мороз перестал кусать за мягкое место. Надо будет купить теплые штаны — чтобы колени не ныли от холода. Купить теплые носки — обязательно с собачками — потому что даже в ботинках с обивкой отнимались пальцы ног. И надо будет купить, конечно же, свитер — мягкий, не кусачий, чтобы можно было надевать под куртку и стоять на проспекте по несколько часов. Толстовка, как выяснилось, была слишком тонкой — не справлялась. Пальцы окоченели. Олежа не надевал перчаток — в них руки казались слишком массивными, а бумага выскальзывала из пальцев. Падала в снег. Намокала и расплывалась. Олежа должен был раздать всю стопку, не потеряв ни одного флаера. В задании этого сказано не было. Но сделать это было нужно — так было бы честно. Так было бы правильно. Это было качественное выполнение работы. Олеже она казалась невыполнимой. Люди пробегали мимо. Люди торопились — побыстрее к своим делам и подальше от назойливых рекламщиков. Приближались праздники, и это были последние выходные перед ними — люди бежали по магазинам. Люди бежали мимо, толкали плечами, врезались в Олежу с тяжёлыми пакетами. Никогда не извинялись. И, конечно же, не брали флаеры. Олежа бы тоже не доставал руки из карманов. Также, как и они, бежал бы быстрее отсюда, путая ноги в гололёде. Но за то, чтобы отмораживать здесь пальцы, ему платили деньги. И эти деньги ему были нужны. Некоторые люди смотрели на него с презрением. Олежа понимал, почему так — оттого было ещё обиднее. Да, это не престижная работа, да, сюда берут только школьников и первокурсников — но это лучший способ заработать побыстрее, без образования и без связей. Олежа знал, что все эти флаеры окажутся в мусорке. Что подействует эта реклама в лучшем случае на двух человек из ста. Олежа знал, что все это — пустая трата краски с бумагой. Ему было стыдно быть соучастником — но другого выхода он не нашел. Раздача флаеров была самым быстрым способом заработать. Новый Год — чудесный праздник полного финансового разорения. Олежа безумно нервничал из-за этого. Потому что выходные подходили к концу, потому что праздники были совсем близко. А он мог не успеть забрать подарки. Интернет, к счастью, уже давно изобрели, и бегать в панике по городу в поисках нужного предмета не было нужды. Поэтому Олежа смог забронировать нужные подарки — осталось только выкупить вовремя. Подарки Оле и отцу он уже отправил — специально заранее, чтобы они успели прийти к праздникам. А вот Антону преподнести подарок ещё только предстояло. Олежа переступил с ноги на ногу. На улице было холодно, а ботинки слегка протекали — у самой подошвы образовалась трещина, и Олежа чувствовал, как внутрь затекал снег. Надо было отнести ботинки в ремонт или подклеить самому — было бы время. Недалеко от него раздавали рекламу ещё несколько школьников. Они не стеснялись кидаться людям прямо навстречу. Они не боялись выкрикивать заготовленные лозунги. Они резво избавлялись от доверенных им бумажек, и убегали за зарплатой. Они были активные, невысокие, юркие и ютились компанией. Олежа им (не) завидовал. Олежа не говорил вслух «Возьмите, пожалуйста, флаер». Лишнее внимание к себе старался не привлекать — не умел. Протягивал бумажки прохожим трясущимися руками, вспоминая про себя девочку со спичками. Ему всё-таки повезло больше — его жизнь не зависела от этих флаеров. Зависело только чужое к нему уважение. И размер зарплаты. Олежа поворачивался в разные стороны. Старался держаться лицом в сторону движения толпы, но иногда отворачивался — чтобы ветер не бил в лицо. Щеки давно обветрились до состояния наждачки. В кармане завалялась гигиеничка, но Олежа никак не мог выцепить момент, чтобы обмазать губы — поэтому нервно кусал образовавшиеся на них трещинки. Над головой сияли украшения. Под ногами блестел снег. И, несмотря на всю окружающую иллюминацию, Олеже казалось, что вокруг темным темно. Хотелось скорее убежать и укрыться от этой темноты. Хотелось туда, где хорошо и светло — где над лампочками не зияет чернота, и где свет действительно греет. Оставался последний флаер — выкинь да иди. Но это было бы нечестно. Совсем-совсем. Надо было отдать. Последний флаер. Олежа — стойкий оловянный солдатик. Ноги вмерзли в снег, а пальцы вмерзли в покрытую глянцем бумагу. Оставалось совсем немного — можно будет бежать, тяжело дыша, греться, можно будет бежать в маленький тёплый магазин за маленькой коробочкой с подарком. Руки окоченели окончательно — Олежа не чувствовал кисти. — Олегсей? Наверное, ослышался. Наверное, ветер свистит в ушах. Наверное, показалось. Антон подошёл сзади — очень медленно и осторожно. Олежа, казалось, слышал, как под ногами у него скрипит снег. Внезапно показалось, что на улице было слишком тихо. Что было слышно только ветер — и как гудит электричество в проводах. Слышно было, как трещат лампочки где-то над головой. С трудом было слышно, что говорит Антон и что говорит сам Олежа. — Не узнал, — Антон признался с улыбкой, надеясь, что это сойдёт за акт вежливости. Олежа подумал, что улыбка выглядит натянутой — как будто нервной. Как будто Антон не может поверить, что видит Олежу в таком положении. Внезапно стало очень жарко — щеки залило теплом, и в животе все загорелось. Стало тяжело дышать. Стало душно в куртке. Показалось, что под ногами тает снег, что с неба льёт дождь, показалось, что все вокруг в огне. Олежа попытался взять себя в руки — не получилось. — Привет! А… — Олежа привычным движением вытянул руку с флаером. Осёкся: Антону это не было нужно. Но схема была отработанной, да и делать было больше нечего. Что теперь — кинуться в оправдания? Попытаться объясниться? Попытаться выгородить свой стыд? Да, Антон, я зарабатываю деньги единственным доступным сейчас способом. Да, Антон, на улице мороз. Да, Антон, я буду благодарен, если ты возьмёшь флаер и не скажешь мне больше ничего — я знаю, что это подработка для школьников, что это глупая реклама, и что я не должен таким заниматься. Антон перехватил Олежину руку прежде, чем тот успел спрятать её в карман. Мягко взял флаер из пальцев. В его руках он смотрелся нелепо. Особенно под внимательным и совершенно серьезным взглядом — будто бы Антону правда было не всё равно, что написано на яркой бумажке. — Что рекламируешь? У Антона на запястье блестели дорогие часы. У Антона на руках не было перчаток — он прятал кисти в карманы. Антону не нужны были скидочные флаеры — его не волновали уценки. Антону не нужны были акции — он мог себе позволить закупаться в магазинах, которым не нужно было тратиться на подобную рекламу. — В книжном акция… моём любимом… скидка. Язык заплетался — наверное, от холода. Не от неловкости — точно нет. Антон осмотрел флаер. Прочитал всё, что написано — мелким шрифтом и крупным. Обвел взглядом картинки. Аккуратно сложил пополам и спрятал в нагрудный карман пальто. Олеже показалось, что все это длилось вечность — за это время с него успело сойти семь потов. — И долго тебе тут ещё стоять? Ты не замерз? Олеже было жарко. От взгляда Антона. От всепоглощающего стыда. Жарко и душно. По телу всё ещё гуляла крупная дрожь. — Это был последний, — и во рту пересохло. Антон задумчиво кивнул. А потом — лёгким облачком пара, совершенно не задумываясь, сказал: — Хочешь выпить кофе? Руки, спрятанные в карманы, постепенно начинали оттаивать. — Конечно, — ответил Олежа совсем не дрожащими губами. Нащупал в кармане банкноту, погладил пальцами — будто бы мог определить номинал вслепую. — Ты разве никуда не спешишь?.. — Ничего. Пять минут у меня найдется. Антон развернулся и дёрнул головой, указывая направление. Олежа не задумываясь сорвался с места — рывком, ощущая, будто отрывает от земли примерзшие ноги. Антон улыбался — тепло и мягко и совсем не насмешливо. И Олежа понадеялся, что на подарок Антон тоже улыбнётся. Не посмеётся дешевизне. Не осудит молчаливо. Что Антон — как и всегда — всё поймёт. Потому что Антон всегда понимал.