Искры погребальных костров

Пламя погребального костра вздымалось к самым небесам, озаряя ночь, рассыпая искры. Опаляло жаром даже издалека, а запах горящей человечины окутывал плотной и душной волной, проникал в лёгкие и оседал там частицами умерших. Дым пропитывал одежду, щипал глаза — Леви моргнул и сощурился. Было тошно. Каждый раз было тошно — смотреть, как людей, которые только вчера бежали на завтрак, шутя и дружески толкаясь, сегодня жгут, словно куски мяса. Они и были кусками мяса — и для прожорливых титанов, и для правительства, смотрящего на Разведотряд свысока и принимающего за бесполезных идиотов. Добрая половина человечества считала точно так же. За исключением самих разведчиков и их семей. За исключением Леви — и, конечно, Эрвина. Леви считал бесполезными кусками мяса титанов. И ещё более бесполезными — тех свиней из правительства, вечно урезающих финансирование. Эрвин не считал бесполезным никого. Эрвин любого мог бы использовать, если бы захотел. Он стоял сейчас рядом — высокий, прямой, с расправленными плечами. Со стороны наверняка казался солдатам равнодушной ледяной глыбой. Леви знал, что это не так. Ему даже не нужно было смотреть на командора, чтобы знать, какая пучина боли плещется в его взгляде, сверкающем от вспышек пламени. Не нужно было оборачиваться, чтобы видеть, как Эрвин поджимает губы и стискивает кулаки под полой плаща — так, чтобы во мраке никто не увидел. Они стояли в последнем ряду — Эрвин уже произнёс прощальную речь перед сожжением и отступил в сторону, позволяя желающим приблизиться к костру и проститься с павшими братьями. Кто-то бормотал клятвы мести, кто-то чуть слышно вспоминал кадетские годы, кто-то безмолвно плакал. Это повторялось раз за разом, после каждой экспедиции. Обычно останки передавали родственникам для погребения, но части тел, которые не удавалось опознать, сжигали в общем костре. Когда не было неопознанных останков, разводили пустой костёр — в знак памяти, в знак уважения к погибшим солдатам. И пусть они уже покоились на кладбище, вздымающееся к небесам пламя всё равно было для каждого живого возможностью попрощаться, напоминанием о краткости жизни, символом героизма тех, кто отдал себя во имя спасения человечества, путь к которому устлан был трупами, пеплом, прахом… Множество мёртвых тел. Множество потерянных жизней, пёрышко за пёрышком складывавшихся в тёмное крыло позади белого. Не отводя взгляда от пылающих костров, Леви придвинулся чуть ближе и незаметно нащупал руку Эрвина — кулак, как он и предполагал. Стиснутый крепко и горячий, как пламя, пожирающее тела павших разведчиков. Ощутив осторожное прикосновение, Эрвин на секунду вздрогнул, словно собрался отвести руку. Потом разжал кулак, обхватил кисть Леви и порывисто стиснул в тёплых пальцах. Тоже не отрывая глаз от костров, но Леви не обязательно было оглядываться. Он знал Эрвина слишком хорошо: сейчас тот чуть свёл брови, и меж них появились две упрямые складки. Ещё чуть поджал губы — и тут же расслабил, снова пытаясь придать лицу отстранённый вид. Но наверняка сглотнул горечь с языка, дёрнув кадыком — и прикрыл глаза — чуть дольше, чем обычно моргает человек. Рука, держащая пальцы Леви, сжала их немного сильнее — благодарность за безмолвную поддержку и безмолвная поддержка в ответ — и соскользнула, оставляя ощущение пустоты и холода. А пламя вздымалось к чёрным небесам, и искры летели навстречу звёздам. Искры потерянных жизней. Жизней, отданных не впустую — Леви пытался в это верить. Пытался каждый раз. Потому что верил Эрвин. * * * Дверная ручка повернулась тихо, чуть слышно. Леви не обернулся — звук этих шагов он узнал бы и среди шумной рыночной толпы. Он сидел на подоконнике, свесив ноги вниз и смотря на звёзды. Звёзды успокаивали его — свободные, прекрасные, вечные. Звёзды никогда не умирали, и в этом была стабильность, держащая Леви на плаву, помогающая дышать в дни, когда из-за стен возвращались тележки с трупами. Но было в звёздах и нечто мерзкое, отвратительное. Они были одиноки. Каждая по отдельности. Леви знал, что по отдельности — лучше. Одинокий человек сильнее, он ни от кого не зависит. Но Эрвин проник в него слишком глубоко — запустил корни до самого дна сердца, до самого центра сущности, растворился в каждой капле крови, бегущей по венам. Слишком плотно, теперь уже неразличимо и неотделимо. Подойдя со спины, Эрвин бережно положил руки ему на плечи — так нерешительно, словно боялся, что и Леви сейчас рассыплется пеплом под его пальцами. Леви подался назад, с готовностью прижимаясь к широкой груди, и Эрвин обнял его — на сей раз уверенно и крепко.  — Я ждал тебя, — произнёс он, глубоко и шумно вздохнув. Без упрёка, всего лишь констатируя факт. Леви тоскливо потерся об него затылком.  — А я — тебя, — произнёс он едва слышно. Голос был хриплым после долгого молчания.  — Я здесь, — умиротворяюще произнёс Эрвин, хотя у самого наверняка было погано на душе. — Любуешься на звёзды? Леви помолчал. Качнул головой.  — Любуюсь я только на тебя, — тихо произнёс он, прикрыв глаза. — На звёзды просто смотрю. Эрвин тихо, но глубоко вдохнул, словно эти слова выбили воздух из его лёгких. Молча потянул на себя, прижимая ещё ближе, ещё плотнее. Его правая рука осторожно поднялась к лицу Леви и дотронулась до щеки, поглаживая столь бережно, будто Эрвину непременно нужно было это прикосновение, чтобы знать, что Леви вернулся с экспедиции невредимым и сидит сейчас здесь.  — Я должен скорбеть по павшим товарищам, Леви, — произнёс он с мрачной горечью. — А я лишь радуюсь тому, что ты жив. Леви молча подался навстречу его тёплым пальцам, прильнул к ним, выражая безмолвную признательность. А на сердце было погано: признание Эрвина душило глубокой искренностью чувства, которое Леви не заслужил. Он просто был рядом, потому что ему так хотелось. Как эгоист, как собственник. Как лицемер, потому что плевать хотел на титанов и спасение человечества. Он всего лишь не мог без Эрвина — а тот ставил его, эгоиста и лицемера, в центр своей жизни, возносил в абсолют настолько, что порой забывал о внешнем мире и высших целях. Леви ощущал себя в такие минуты обманщиком, ворвавшимся в чужую жизнь и похитившим её. И эта чужая жизнь стала единственным смыслом его собственной. Леви называли бесстрашным, называли сильнейшим — но он никогда не нашёл бы в себе ни смелости, ни силы оставить Эрвина. Эрвин называл это чувство любовью, но Леви был не согласен — это было что-то куда глубже, куда сильнее. Что-то, не вмещающееся в его сердце, охватившее всё существо и сознание. Громче колоколов Троста, горячее титаньей крови, шире кольца утерянной Марии. Сказать «я люблю тебя» — значило бы бесконечно преуменьшить свои чувства, и Леви не говорил этих слов. А слов важнее и ценнее не знал. И чем сильнее ему хотелось выразить свои чувства, тем более неистово и исступлённо он целовал Эрвина, более отчаянно и страстно вцеплялся в него, более безудержно и остервенело расстёгивал на нём пряжки и пуговицы, желая показать прикосновениями свою непреодолимую потребность быть рядом. Потребность сильную и всеобъемлющую, беспредельную, неизмеримую. Сомкнувшую в себе преданность, привязанность, влечение, благоговение, желание обладать единолично и отдаваться без остатка, просто лежать, черт возьми, прижимая светловолосую голову к своей груди, и слушать тёплое, ровное дыхание — до скончания времён. Размышления Леви были мягко прерваны глубоким, красивым голосом Эрвина.  — Звёзды похожи на искры погребальных костров, — негромко и задумчиво произнёс он. — Бесчувственные, мёртвые, безмолвные. Равнодушные к проблемам смертных. Леви сухо, невесело рассмеялся, и собственный смех показался ему хрустом чужих костей. Какая нелепость: он, чёрствый и грубый, размышляет о любви, а сентиментальный командор в это мгновение думает о смерти.  — Ты ведь такой романтик, Эрвин, — прокомментировал Леви не без нотки сарказма. — И звёзды кажутся тебе бесчувственными, а мне — прекрасными? Вот ведь ирония.  — Всё относительно, — ладонь Эрвина соскользнула с его щеки, пальцы перетекли на шею, нежно поглаживая чувствительную кожу под ухом. — Ты всем вокруг кажешься бесчувственным, а мне — прекрасным. Вероятно, со звёздами наоборот: тебе они видятся чем-то чудесным, а мне — искрами похоронного костра. Костра, на котором и я однажды сгорю.  — Все сгорим, — с горечью отозвался Леви, не найдя слов, чтобы возразить. — Если будет, что сжигать.  — Нет, — возразил Эрвин, и по голосу Леви готов был поклясться, что он улыбается. Эрвин часто улыбался какой-то нелепице — безумной, неестественной улыбкой, от которой мурашки шли по позвоночнику. На сей раз Леви не мог видеть его лица, но у него всё равно вставали волосы на загривке от того, как спокойно Эрвин говорил о собственной смерти.  — Что значит — нет?  — Не все мы сгорим на кострах, — спокойно пояснил Эрвин. — Ты выживешь. Я знаю. Кто, если не ты? Леви хотел издать циничный смешок, но горло сдавило, сжало, не давая издать ни звука. На миг ему показалось, что это рука Эрвина сошлась на шее крепкой хваткой — но нет, тёплые пальцы всё так же легко и невесомо поглаживали кожу над яремной веной. Ласково, успокаивающе. Вот только прозвучавшие слова были больнее любого удара, острее любого клинка. «Я сгорю, а ты выживешь», — сказал Эрвин. Леви всегда знал, что они смертны. Знал, что они однажды умрут. Но всегда уверен был, что Эрвин умрёт после него — потому, что Леви просто не позволит ему уйти первым. Леви защитит его от любого титана, закроет собой от любого выстрела, заслонит от любого брошенного камня. Эрвин не мог умереть раньше. Даже в самом страшном сне Леви не допускал подобной мысли. Ведь если Эрвин умрёт — умрёт и Леви. В ту же минуту. Потому что ему незачем будет идти дальше, незачем будет жить, не за кого бороться. Он стремился сейчас за целями Эрвина — но без Эрвина все его цели обернутся лишь прахом, пустым звуком, и не будет смысла в их достижении, если в момент победы Эрвин не будет стоять рядом. А собственных целей — как ничтожно — Леви не имел. Всё, что он мог, всё, чему научила его жизнь — это драки и сражения. Эрвин нашёл применение этим навыкам, обратив их во благо человечества. Но без Эрвина не за что будет сражаться. Ощутив, как под веками защипало раскалённым железом, Леви сморгнул и опустил голову.  — Живи, Эрвин, — попросил он, не справляясь с голосом. Мольба прозвучала жалобно и беспомощно. — Я уйду первым, а ты живи. Эрвин склонился, сжал его ещё крепче, хотя казалось, что крепче некуда, и зарылся носом в волосы. Его тепло, ощутимое даже сквозь одежду, успокаивало — и в то же время обжигало, опаляя сердце неумолимым пламенем.  — Не смей, — горячо прошептал Эрвин ему в макушку. — Даже думать о таком не смей, слышишь? Ты должен жить. Что бы ни случилось. Я не смогу без тебя. Эти слова, так точно отразившие мысли самого Леви, вышибли из него последние крупицы самоконтроля. Ухватив запястье Эрвина, он сжал его в пальцах, притянул ближе и в отчаянии поцеловал шершавую ладонь. Ощутил на мозолистой коже загрубелый шрам и зажмурился, пытаясь не позволить жалкой, позорной слезинке упасть с ресниц. Но всё равно всхлипнул, прижимаясь губами к неровной полосе застарелого рубца. Рубца, оставшегося с того самого дня, когда Леви впервые последовал за этим человеком, впервые поверил ему. От руки Эрвина пахло мылом, чернилами и немного — маслом от лампы, но от рукавов по-прежнему тянуло горьковатым дымом костров. И Леви не знал, кто из них кого должен утешать, если они находятся в равных условиях. Наконец, не утерпев, дёрнулся, рванулся. Обнимавшие его руки разомкнулись, позволяя развернуться на подоконнике, и тут же обхватили снова, а сам Эрвин, склонившись ещё ниже, прижался к его лбу своим. Леви чувствовал его жаркое, неровное дыхание, видел в полутьме лихорадочный блеск глаз, кажущихся совсем чёрными, ощущал, как подрагивают пальцы, вцепившиеся в его куртку.  — Я здесь, — сказал Леви, бережно сжимая его голову в своих ладонях, поглаживая высокие скулы, нежно потираясь носом о крепкий, точёный нос Эрвина. Он редко позволял себе ласку — обычно это было прерогативой стоящего перед ним человека — но сейчас просто не смог сдержаться. — Я здесь, Эрвин. Мы оба здесь, друг с другом. Живые. Всё в порядке. Мы будем жить. И ты, и я. Мы пройдём через всё это дерьмо, и выберемся из него живыми, оба. Ты меня понял? Эрвин шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы и, подавшись вперёд, мягко и тепло поцеловал его. Так осторожно и легко, словно не его руки сгребали ткань на спине Леви до побелевших костяшек.  — Не смей умирать, — повторил Эрвин чуть слышно, оторвавшись от его губ. Произнёс эти слова как молитву, обращённую к его персональному божеству. Леви хотел по привычке съязвить, насмехнуться, поддеть — но не нашёл в себе сил и просто обхватил крепкую горячую шею, прижимая Эрвина к себе и сам прижимаясь ближе. Завтра он снова будет грубить и хамить. Но сегодня — только сегодня — позволит себе немного нежности. «Однажды я умру, — подумал он и уткнулся носом в ключицы, торчащие в расстёгнутом вороте рубашки. — Всё равно умру, что бы ты ни говорил. Умру за тебя или вместе с тобой, Эрвин. Через неделю, через год, через десятки лет. Все мы обратимся в пепел, в прах, в искры, летящие к звёздам. Но это будет потом. А сейчас у меня есть это мгновение. У меня есть ты. А пока у меня есть ты, всё остальное может катиться к чертям». * * * «У меня есть ты». Так же думал и Эрвин, лёжа среди ночи, дожидаясь рассвета, не способный заснуть, потому что боялся увидеть кошмары. Не те, где его обступали призраки павших — нет, к ним он привык, хоть и задыхался от чувства вины, всякий раз просыпаясь от боли в груди. Но сегодня он боялся иного кошмара — редкого, но самого ужасного. Того, который сотней обручей сдавливал сердце, стальными когтями пронзал лёгкие, разрывал плоть и разум. Того, в котором на руках Эрвина лежало маленькое, бездыханное тело Леви, залитое кровью. Беспомощное, беззащитное, бессильное. Бледное лицо напоминало треснувшую фарфоровую маску. Мёртвый, застывший взгляд широко распахнутых глаз был устремлён в грозовое небо. И Эрвин цеплялся за него, прижимал к себе, бормоча какую-то бессмысленную чушь, и не имело значения, что вокруг умирали его люди, не имело значения, что земля дрожала от тяжёлой поступи, а трава побурела от крови. Не имело значения ничто, кроме Леви. Леви дрыгнул ногой во сне, забарахтался и шумно засопел, разворачиваясь. Потянулся к Эрвину и бессознательно прижался к его груди. И Эрвин в очередной раз задумался, насколько этот человек ему дорог. Бесконечно, безгранично, в любой своей ипостаси. Строгий, холодный, дисциплинированный капитан перед рядовыми. Быстрый, стремительный, совершенный воин за стенами. Дерзкий, циничный, озорной собеседник, когда они оставались наедине. Страстный, гибкий, невообразимо прекрасный любовник в постели. Каждая из этих граней — и тысячи других — составляли собой прекрасный, безупречный, сияющий алмаз по имени Леви. Алмаз крепкий — но бесконечно хрупкий. Твёрдый, но крайне нежный и уязвимый. Единственный в целом мире. Если бы Эрвина спросили, что он предпочтёт — Разведотряд или Леви — он без колебаний выбрал бы Леви. В конце концов, даже если бы Разведотряд законодательно упразднили — ничего страшного бы не произошло. Солдат распустили бы по домам, им больше не нужно было бы умирать, а Эрвину не приходилось бы посылать их на смерть. Да, человечество лишилось бы последнего шанса, но ведь никто не знает, есть ли у них этот шанс вообще. Да, один глупый и полный вины мальчик не нашёл бы истину. Но мальчик мог бы идти дальше, избрать другой путь, найти другие способы и средства. Если бы Разведотряд прикрыли, это не было бы концом. Не было бы непоправимо. Эрвин пробился бы, придумал бы что-то другое. Но если бы он лишился Леви — это был бы конец. Смерть Леви невозможно исправить никак и ничем. Леви был невосполнимым, бесконечно ценным, потому как его утрату невозможно компенсировать. Для Эрвина — невозможно. Вздохнув, он подтянул сползшее одеяло и накрыл им плечо Леви. Тот тихо что-то промычал сквозь сон и благодарно потёрся лбом о его грудь. На душе потеплело, и Эрвин осторожно приобнял его, прижимая чуть ближе к себе. Леви тут же проснулся, вскинул встрёпанную голову, уставился на нарушителя спокойствия.  — Хорош возиться, — заплетающимся языком пролопотал он, хотя за прошлые два часа Эрвин не шелохнулся, а сам Леви только и делал, что вертелся на простынях то на один, то на другой бок, отбирая одеяло и больно брыкаясь пятками. Эрвин коснулся его лица, убирая со лба растрепавшиеся пряди.  — Прости, — повинился он и добавил, не в силах сдержать рвущиеся с губ слова: — Я люблю тебя.  — Совсем совесть потерял, — проворчал Леви, фыркнув и отвернувшись к стенке. — Теперь и среди ночи будешь будить, чтобы это сказать? Отменяй этот план. Иначе я стану уходить в свою комнату, запираться и спать там один.  — Не станешь, — с улыбкой возразил Эрвин, обхватывая его и придвигая поближе к себе. Леви цыкнул. Помолчал.  — Да. Не стану, — неохотно подтвердил он и притёрся к Эрвину поудобнее. — Спи уже, идиот. Я здесь, мне ничто не угрожает. Эрвин почувствовал, как сжалось сердце от того, насколько хорошо Леви его знал — тому не нужно было спрашивать причины его бессонницы и спонтанного признания среди ночи. Леви умел читать его с пугающей точностью, чётко, метко, между строк. Даже когда Эрвин надевал свои лучшие маски, скрывая всё, что думал и чувствовал, за бесстрастным фасадом вежливой полуулыбки. Даже тогда, когда Эрвин не только всем вокруг, но даже сам себе казался закрытой дверью. А Леви с одного взгляда читал его, как распахнутую книгу с крупным шрифтом, так, как сам Эрвин до сих пор не научился читать людей, хотя все говорили, что он лучший в этом.  — Спасибо, — поблагодарил он, утыкаясь носом в тёмную макушку. За то, что Леви был рядом. За то, что следовал за ним этим кровавым путём, не сворачивая, всегда готовый поддержать. За то, что подарил тепло, от которого хотелось жить, надеяться и верить в будущее. Леви не стал спрашивать, за что. Просто нащупал ладонь Эрвина и требовательно переплёл их пальцы, а потом, потянув, прижал их руки к своему сердцу.  — Посвящаю, — хрипло и чуть смущённо произнёс он. — Не королю и не разведке. Тебе, Эрвин. А теперь спи. Эрвин знал, что в этом мире вспыхнут ещё тысячи, миллионы погребальных костров, что их искры, сверкая, будут взлетать к равнодушным звёздам, сплетаясь с ними так же, как сплетены были сейчас его пальцы с тонкими, крепкими пальцами Леви. Но это не имело значения, пока Леви лежал здесь, уютно прижимаясь всем телом. Не имело значения, пока он шёл рядом по самой кромке лезвия, не позволяя оступиться и упасть. Не имело значения, пока упрямо билось его измученное, но бесконечно сильное сердце, внешне холодное, но в глубине — полное неукротимого пламени.