Проигравший

Когда-нибудь этот день должен был наступить. Закон Мёрфи всегда работает. Как там звучало, если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдёт не так? Ну вот это наш случай, к сожалению или к счастью. — Ты спал что ли опять или дрочил? — ботинки полетели в угол прихожей, за ними отправилась сумка, а затем бежевое драповое пальто, вместе с маленьким чёрным беретом, походящим на фрисби. Человек бесцеремонно прошёл в квартиру, как к себе домой, не забывая громко хлопнуть ладонью по выключателю у двери. — Смешно. Конечно дрочил, на твою фотку из школьного альбома, — всё, что оставалось хозяину, — это поднять с пола пальто, заботливо вешая его на вешалку, выставляя ровно ботинки, и последовать за гостем, который уже скрылся в тени большой кухни. — Фу, я же там мелкий. Ты дрочишь на детей? За это сажают, чел. Хотя могу понять, я там был вполне ничего такой. Очаровашка, — темноту помещения разрезал яркий луч света из открывшегося холодильника, в который тут же нырнуло заинтересованное лицо. — Ага, не считая уебищной причёски в стиле «я у мамы кокос». — Ой, завалил бы ебало, будто тебя не стригли точно так же. Лупоглазый кокос, с двумя торчащими зубами, — внутри холодильника послышалось шуршание. Контейнеры и банки двигались по полкам, словно незваный гость что-то искал. — У тебя есть что-то пожрать? Я голодный, как собака. — Тэ, ты заебал стабильно подчищать мой холодильник. У меня иногда ощущение, что я работаю только, чтобы тебя прокормить, — снова щелчок выключателя и кухня озарилась светом, заставляя гостя щуриться и тихо возмущаться себе под нос. — Признай, что тебе нравится, когда я хвалю твою стряпню! — Ким начал доставать из холодильника всё, за что цеплялся взгляд: вчерашний рис, сыр, яйца, куриную грудку, грибы, зелёный лук, кетчуп. — Приготовь мне оякодон. — Ещё чего? Может пососать? — фыркнул Чонгук, падая в кресло, складывая руки на груди и возмущенно выгибая бровь. Он, конечно, очень рад видеть Тэхёна в такое позднее время, он даже не удивлён, это уже как что-то естественное и обыденное, что тот бесцеремонно заваливается к нему в любое время дня и ночи, ест, болтает без умолку, играет, смотрит дурацкие сериалы или фильмы, дремлет перед работой, но сегодня настроение совсем не то. Гложет что-то внутри. Какое-то волнение. Необъяснимое и беспричинное. — Пожалуйста, — серьезно, уже без издевки и ухмылок начал Тэхён, округляя глаза, поджимая губы, подходя ближе, запуская ладонь в волосы друга, ероша их, аккуратно убирая назад, проводя пальцами за ухом, — я не успел пообедать и очень голоден. Ты же знаешь, сам я не справлюсь, скорее дом тебе спалю. — Вот как ты без меня жить будешь, а? Если даже яйца пожарить не можешь? — Чонгук сдался сразу. Честно признаться, ему и правда нравится готовить для Тэхёна. Тот всегда с таким удовольствием и аппетитом ест всё, что бы Чон не поставил перед ним. Можно поклясться, если бы это была помойная жаренная крыса — он бы и её съел, причмокивая, облизывая пальцы и нахваливая шеф-повара. — Ну я могу сварить лапшу, и никто не отменял еду на вынос, — пожал плечами Ким, на секунду всерьез задумываясь, а что он последний раз готовил сам. Он привык, что с юных лет таскает еду у друга: сначала он приходил на обед и ужин к его семье, которая воспринимала его как второго сына, позже, в студенческие годы в общежитие он лишь приносил продукты, готовил всегда Чонгук, да и сейчас, когда уже у каждого есть своя взрослая жизнь, отдельные квартиры, работы, он всё равно стабильно продолжает следовать своей детской привычке. — Так а чё ты на вынос не взял, а меня запрягаешь на ночь глядя? Совсем охуел, — скорее шутливо и в привычной для себя манере ругался Чон, включая плиту и выставляя на неё сковородку, легким движением руки подцепляя с полки масло. — Ладно, я готовлю, а ты несёшь пиво. У меня в спальне, где-то около стола валялась пара банок. Только там бардак, не обращай внимания, и ничего не трогай! — Не бойся, я не буду трогать твой носок для дрочки, — рассмеялся довольный Тэхён, кидая слова через плечо, чуть не подрыгивая от радости, направляясь в противоположный конец квартиры, чтобы найти заветный алкоголь и расслабиться после долгого рабочего дня. — Завались или я тебе им рот заткну, — уже отдалённо раздался крик с кухни. Тэхён привычно пересёк зал, проводя пальцами по полкам, подхватил пульт с тумбочки, включая телевизор, двумя кнопками находя музыкальный канал, чтобы в квартире не было так тихо, кинул его на диван, на пару минут залипая на ритмичные танцы на экране, прежде чем двинуться в спальню. Там и правда оказалось немного не прибрано: на полу валялись вещи, грязное постельное, какой-то пух, пара пустых бутылок из-под пива, но кто Ким такой, чтобы брезговать? Он и похуже видывал. Филигранно маневрируя между разбросанными вещами, он легко заприметил заветное пиво, что валялось под столом. Тэхён пяткой оттолкнул стул, присаживаясь и ныряя под стол, кряхтя, что приходится ползать. Затылок ему спасибо не сказал, когда, пытаясь встать, он с силой треснулся об столешницу, ощущая как на спину сыплются книги, бумаги, карандаши и вообще всё, что криво лежало. — Ладно, порядка не было и нечего начинать, — пробухтел себе под нос недовольный Ким, падая на задницу, прикладывая ко лбу еле прохладное пиво, пытаясь избавиться от темных пятен перед глазами, свободной рукой вытаскивая из-под себя мятые бумаги, желая откинуть их куда подальше, а потом… Взгляд сам зацепился за строчку где-то в самом центре: «Я без тебя словно толпа без народа. Словно бы без воли и без свободы. Словно воздух без кислорода. Лишен всего или ещё не нашёл ничего. Мечтаю не знать тебя, но понимаю, что было бы только хуже». — Красиво. Неужели наконец-то снова начал что-то писать? — тонко улыбнулся Тэхён, вспоминая те времена, когда, случайно проснувшись в четыре утра, приоткрывая глаза, находил Чонгука на подоконнике, с маленьким фонариком в зубах, увлечённо царапающего карандашом блокнот. Было забавно наблюдать как менялось его лицо, как он тихо хихикал себе под нос, или прикрывал глаза, вскидывая голову к потолку, покусывал губы, кивал сам себе и снова не отрываясь писал и писал. Он никогда не давал читать что там, всегда отмахиваясь фразами «не закончил/не идеально/покажу, когда будет готово», лишь рассказывал и показывал маленькие отрывки, которыми гордился. Тэхёну нравилось подглядывать за ним сквозь сон, воровать эти моменты, потому что ему почему-то казалось, что он постигал тогда какое-то великое таинство. Утопал в сакральном. А ещё обычно он просто не видел друга таким… Мечтательным и романтичным? Это была другая сторона близкого ему человека, прикоснуться к которой было мало дозволено. Ким не был наглым, любопытным и никогда не позволял себе лезть в личное, если его об этом не просили, потому он отмахнулся от дурных мыслей и соблазнов, и потянул руку к столу, чтобы вернуть заветное владельцу. Только пара букв. Словно обведенных чуть жирнее. В самом верху. Подсвеченные тусклым светом фонаря, просачивающегося сквозь тонкую тюль. Закон Мёрфи работает. Он работает, чёрт его возьми. Только непонятно для кого из двух людей, затерянных в собственном мире маленькой квартиры на окраине огромного города. Скорее всего для обоих. Что-то трещит в воздухе. Незримое, нематериальное, важное, хрупкое. «Тэхён, знаешь…» Этой фразы оказалось достаточно, чтобы сердце заколотилось где-то под гортанью, и жгучий неподдельный интерес толкнул на подлость. Заставил начать читать. Вот так, сидя на полу, поджав под себя ноги, с бутылкой пива в одной руке, наклоняя бумагу, подставляя под свет, чтобы различить текст, совершенно забыв о внешнем мире, тихой музыке за дверью и еле слышном шипение масла на сковородке в другом конце дома. «Иногда слова подобны огромному камню, который пытаешься столкнуть с холма. Сначала это кажется непосильным, просто невозможным, а потом, постепенно, когда он поддаётся, миллиметр за миллиметром, становится всё проще и проще. Видимо мой камень начал поддаваться. Я так устал, честное слово. Я или сошёл с ума, или почти готов. Сотню или тысячу раз обещал себе, что справлюсь с этим, но, похоже, я не такой сильный, каким всегда себя считал. Порой так невыносимо хочется, чтобы отпустило. Вот чтобы проснуться и понять, что всё как прежде, в моей груди не бьется о рёбра больше, но оно не проходит. Жжёт, болит, нарывает: в груди, в горле, в рёбрах, в желудке. Я бы никогда не смог произнести всего этого вслух. Мне страшно. Я боюсь. Да и писать сложно. Пиздец как, если честно. Слова, прокрученные сотню, тысячу раз в голове, просто стоят там, смотрят на меня, ожидая, что я наконец-то смогу приоткрыть им дверь, или хотя бы маленькую щель, прольющую свет, а я просто сижу перед листом и пытаюсь начать. Пытаюсь стать откровенным с самим собой. Говорят, можно выписать, озвучить, придать всем чувствам форму, освободиться и сжечь. Последнее время я заметил, что стал часто плакать, пытаясь заполнить тишину, и хуже всего, что теперь я знаю почему». — Дурак, ты же всегда можешь поговорить со мной, а не копить в себе. Ты же знаешь, что я приму тебя любым, — тихо пробормотал Тэхён себе под нос, будто ведет беседу, будто его могут услышать в данную секунду. Только на душе уже как-то не весело, а волнующе. И волнение это не трепетное, нежное, с предвкушением, а пугающее, предостерегающее даже. «Дружба такая удивительная, не правда ли? Нам так легко друг с другом. Разговор всегда завязывается сам собой, нам не нужно думать о чём заговорить, выжимать из себя что-то. Мы можем нести всё, что угодно, трепаться о постыдном, личном и позорном, шутить как самые конченые, а потом смеяться над этим ещё несколько дней, издеваться друг над другом, подтрунивать, ругаться, но мириться и снова быть важными друг для друга. Дружба же, она ведь такая да? Когда без рамок, когда открываешься, рассказываешь, делишься всем, доверяешь больше, чем самому себе, когда понимаешь и принимаешь, когда влюблен в то, что рядом с тобой такой же наглухо отбитый, как и ты. Вот чего стоит искать в жизни, да? Не славу, деньги, обожание, а своего человека. Каждый такого хочет. Это свойственно всем. Все боятся одиночества. Человеку нужен человек. У меня есть такой человек. Друг… Помню, как впервые увидел и твои слёзы. Я тогда впервые в жизни ахуел. Стоял, как дурак, и минут десять просто пялился на тебя, не способный подбодрить, и даже банально хоть что-то сказать. Человек, привыкший скрывать свои переживания за улыбкой и смехом, и вдруг плачет. Я тогда не верил, что ты умеешь. Мне хотелось провалиться, испариться, никогда больше не существовать. Сделать вид, что я не вижу, мне просто приснилось. Почему плачешь ты, а так паршиво и больно было мне? Почему, когда твоё вечно лучезарное лицо вдруг омрачилось печалью, я ощутил себя самым несчастным? Помнишь те качели в нашем парке, которые казались такими большими и вечными? Я всегда тащил тебя к ним, а ты спрашивал, почему я так люблю на них кататься. Это же глупо и по-детски. Но на них, в тот самый единственный миг, когда качели взлетали вверх, на самую вершину, секунда, всего лишь грёбанная секунда полёта, когда я ощущал себя таким невозможно свободным и парящим, я кричал оттого, как захватывало дух, а ты смеялся. Всегда так громко и искренне. И там, я понял, что никогда больше не хочу видеть твоих слёз. Хочу всегда видеть тебя ярким, солнечным, теплым и… счастливым? Чтобы важный мне человек не переставал улыбаться. Поэтому я пообещал себе, что буду прилагать все усилия и делать всё, хоть каждый день ходить на эти чертовы качели, только чтобы слышать твой смех. Успокаивающий, заразительный, ласкающий и такой красивый. А ещё я понял, что мне так спокойно в твоих объятиях. Все страхи, обиды, переживания — их словно не существует, когда ты держишь меня. Когда чувствую твоё тепло, сердцебиение, где-то там, в глубине; руки, так мягко проходящиеся по спине, баюкающие, обволакивающие, создающие целый отдельный мир — живой, настоящий и наполненный только самым теплым, откровенным и важным. Тот, в котором людям не нужно лгать и бояться. И я в миг ощущаю себя его частью, желая остаться там навсегда. Когда льнёшь виском к моему плечу, устав после долгого дня; когда нависаешь со спины, опаляя ухо своим дыханием; когда сжимаешь так крепко, что воздуха не хватает в груди, после долгой разлуки; когда хватаешь под руку и вышагиваешь по мостовой, напевая что-то дурацкое под нос; когда утыкаешься носом в макушку; когда усаживаешься между ног, обнимая себя моими руками; когда лезешь мне под куртку со словами «хули ты всегда такой горячий?»; когда откидываешь голову мне на грудь, потому что нет сил сидеть прямо; когда во сне касаешься холодным кончиком носа спины… Это всё — это мой дом. Место, куда я хочу возвращаться снова и снова. Безопасное место. Я хочу твоих объятий. Хочу ощущать твоё тело. Кожу, словно самый дорогой бархат, под своими пальцами. Рассыпаться от этого ощущения, умирать вместе с ним и возрождаться снова, как ебаный феникс. Ловлю себя на том, что неосознанно тянусь к тебе, чтобы прикоснуться, и каждый раз выламываю себе руки, чтобы меня не было много, чтобы не смутить, не оттолкнуть и не быть навязчивым». — Что? Ты… — желудок сжимается, рискуя вызвать тошноту. Кажется, паника начала подступать к горлу. А в глазах так жжёт, что слова медленно начинают сливаться. Он не соображает, перечитывая каждую строчку по два раза, рискуя выронить листок из трясущихся рук. «А когда ты ко мне прикасаешься. Ты не знаешь. Никто в этом сраном, проклятом, давно оставленном всеми мире, блядь, не знает, каково это. Когда ты проводишь пальцами по плечу, обводишь татуировки от скуки, обещая, что купишь фломастеры и раскрасишь их, потом жжёт, полыхает. Я просыпаюсь от фантомных прикосновений, словно все эти татуировки минуту назад набили, все и одновременно. По каждой линии будто снова иглой прошлись, обновляя краску. Клеймо мне в груди обновляя. Когда я просто смотрю на тебя — накатывает. Думаю порой, что обманываюсь, просто запутался и мерещится, не так воспринимаю, накручиваю себя и придумываю, а потом звенит что-то в ушах, от твоего теплого взгляда. Сигнал бедствия, как штормовое предупреждение на флоте. Страшно. Опасно вообще-то. Но посмотреть-то хочется. Желательно с палубы, желательно ещё на леер облокотиться, перегнуться чуть-чуть, совсем, и увидеть, как вода о корму разбивается, пенится, отходит и снова накатывает. Вот в груди так же накатывает. Для ничего незначащих взглядов ты порой смотришь на меня слишком долго. И это ломает меня. Съедает изнутри. Даёт надежду, рождает фантазии, а потом отбирает всё. Проклинаю и возношу те дни, когда снишься. Это невыносимо, честно. А фотографии. Все эти наши фотографии над моим столом…» — Тэхён автоматически поднял голову, щурясь, пытаясь разглядеть, будто и не замечал все года до этого десятки снимков, не обращал внимания на то, что там нет никого кроме них. Все события из прошлого стали проноситься перед глазами, мелькать словно вспышки отдалённо где-то в сознании, как картинки на старой пожелтевшей киноленте, что вот-вот рискует порваться и оставить только белое полотно. Дышать ужасно тяжело. Грудь свело. Ему кажется он понимает. Всё понимает. Только то, что грудь свело и ноет не понимает и не хочет. Изжога что ли? Изъедает, колет так больнюче. Точно изжога. «Они мой способ сохранить все эти воспоминания. Такими же яркими и настоящими. Сохранить тебя. Рядом. Они помогают напомнить мне о чувствах, которые я испытывал тогда. Мы так часто выпадаем из жизни, погружаясь в рутину, вечную погоню за чем-то материальным, мнимо важным, сливаемся с серостью и тоской, погребенные под гнётом «взрослой» жизни, обязанностями и обязательствами, забывая о людях и местах, в которых было хорошо вроде как. Эти фотографии, они… Мой способ снова быть там, где я, кажется, был счастлив. Где все страхи, оказывались так ничтожны и незначимы. Где солнце грело сильнее, улыбка была ярче, лёгкость в руках и мыслях была ощутима. Где всё было проще, а чувства не осознаны, но грели и пьянили хуже любого самого крепкого вина. Может быть лучше бы забыть, но проблема в том, что я не хочу. И не могу, каждый день просыпаясь и засыпая с ними перед глазами. Если бы когда-то передо мной поставили выбор и сказали, что в своё долгое, одинокое и бесконечное путешествие я могу взять что-то одно из прежней жизни — это, всегда, были бы эти фотографии. Это были бы мысли и воспоминания о тебе. Я так хочу сказать тебе всё это. Но не вынесу, если потеряю. Самое паршивое, что я знаю, что значит терять, и обязательно выживу, но… Скажи, ты знаешь, каково это жить, когда твоя любовь такая огромная, что она больше, чем ты сам? Когда ты словно соткан из неё. Удел сильного — признаться и принять последствия, вырвать эту кровоточащую опухоль, удел слабых — молчать. Ведь в тишине не расслышишь отказ. А я слаб.» — Ты не можешь, нет, — холод прокатывается по телу, заставляя его покрываться мурашками «Я лишь молчаливо мечтаю о твоих поцелуях. О моём имени на твоих губах. О нежности, прикосновениях, взглядах, трепете, любви, и страсти в конце-то, блядь, концов. Испепеляющей, будоражащей, заводящей, стирающий миры, чтобы стены моей комнаты навсегда впитали и хранили наши дыхания, стоны. Я так жалок и ничтожен. Та поездка к морю. Кажется, именно там я всё осознал. Так чётко и ясно. Словно прозрел, всю жизнь до этого будучи слепым. Это оказалось страшнее и правдивее, чем я того хотел. Больнее. Шокирующе. Но будто впервые вдохнул. Будто бы родился мертвым и никогда не дышал, но встретив тебя, прикоснувшись, мои лёгкие расправились с криком впервые впуская кислород в грудь. Помню, когда впервые увидел тебя. Ты показался мне самым большим придурком из всех, кого я когда-либо мог знать. Тощий, в футболке на три размера больше тебя, из-под рукавов которой не было видно твоих ладоней, с этим ужасным мелированием и глупейшей улыбкой на лице. Я всё думал, почему вообще заговорил с тобой, и почему так хочу быть твоим другом. Шутки у тебя тупые были, как и лицо, несуразный, смешной, чудаковатый и ветреный, странный, пугающий даже, а потом ты просто стал лучшим. Моим лучшим другом. Самым. Единственным. И вот там, на берегу. Ты говорил, что всё обязательно будет хорошо. Рассматривая линию горизонта, ёжась от ночной прохлады и леденящего морского воздуха, рассуждая о будущем, о планах и мечтах, говоря о звездах, тихо слушая музыку в одних наушниках, поделенных на двоих — меня прострелило. Помнишь, тогда играла на повторе? Потому что мы уже не слушали, забыли переключить, увлечённые разговором и морем? A-ha — Take on me. Медленная, мелодичная, атмосферная, подходящая к тому моменту. Я помню. Потому что строчки:

Oh the things that you say То, о чём ты говоришь Is it live or Это правда или Just to play my worries away Или ты просто хочешь разогнать мои страхи?

Поглотили. Вывернули. Сломали и не собрали обратно. Боюсь только, что уже и не соберут никогда.

***

Там, в половину третьего утра, дожидаясь рассвета, видя твою яркую улыбку, что затмевала звёздное полотно, раскинувшееся перед нашими глазами, я понял, что проиграл». — Нет, пожалуйста, нет, не надо, — не слушающимся голосом шептал Тэхён. Слёзы градом скатывались по лицу, горячие, обжигающие даже, падающие на ковёр и руки, оставаясь клеймом в этой комнате «Проигрывает тот, кто влюбился первым. И я, похоже, оказался проигравшим. Влюбившимся. В своего лучшего друга …» Текст просто оборвался. Недописанный. Уронив руки, съежившись, глотая неконтролируемые рыдания, раздирающие глотку, вырывающиеся, грозящиеся превратиться в истерику, почти в полной темноте, на полу сидел человек, для которого закон Мёрфи сработал. А жизнь, она… скользнула в другое русло, без возможности вернуться, откатить всё назад. — Дочитал, наконец? — тихий севший голос, полный страха и отчаяния, донёсся со стороны двери. Чонгук стоял с тарелкой в руке, еле держа её, слыша только собственное сердцебиение и звук трещащих внутри костей. А ещё чего-то важного и хрупкого. — Я ждал этого дня, но не был готов. И никогда бы, наверное, не был. Видимо, наши миры больше не общая линия, а две параллельных. — Чт… — Тэхён с трудом встал с колен, выпуская из рук бумаги, опрокидывая бутылки с пивом, шепча, так тихо в этой пустой комнате, но так громко для двух людей в ней, — что же ты натворил? Зачем? Только шаг. Один шаг навстречу. Тарелка, разбивающаяся о пол, короткий вдох, руки, которые ловят и дружба… Она закончилась.