Вперёд в прошлое

      Какёин аккуратно движется вверх-вниз. Несмотря на крепкое телосложение, парень не кажется грузным, линии плавно перетекают друг в друга, обрисовывая напряжённые бёдра, тонкую талию, широкие плечи и упирающиеся в живот Куджо руки. Длинные пальцы впиваются острыми штырями в смуглую кожу напряжённого живота, и Джотаро ведёт от того, как боль, рождающаяся между аккуратно стриженными ногтями Нориаки и его прессом, быстро переходит в тягучее удовольствие в паху, смешивается с ним и обжигает. Какёин всегда осторожен в постели: он быстро отдёргивает пальцы от Куджо, когда видит покраснения, и, замирая в очередном «вверх-вниз», нежно оглаживает любимого. Джотаро шумно сглатывает застрявшие в горле стоны и легонько, чтобы не причинить боли резким движением, подбрасывает разгорячённые бёдра вверх — туда, где пламя оставляет после себя ожоги, от которых приятно плавится привычный лёд в груди.       Какёин привычно улыбается — прищурив глаза и едва-едва накренив голову вбок — и наклоняется к Куджо, чтобы поцеловать его, подразнить, даже если самому и хочется врезаться в любимого, сжать его, рвано выдохнуть и зажмуриться от удовольствия. Красная чёлка смешно торчит в разные стороны, напоминая щётку Джотаро, которой он с остервением чистил зубы и которую приводил в негодность буквально за неделю. Нориаки выдыхает в губы Джотаро вишню — он пристрастился к энергетикам со вкусом любимой ягоды и теперь запах напитка потихоньку начал срастаться с образом парня. Джотаро приподнимается на локте и, крепко сжав волосы на затылке Нориаки, прижимает тонкие губы к вишне. Кусает, зализывает, с огромной, неуклюжей любовью дышит, выдыхает что-то мучительно довольное, когда Нориаки резко подпрыгивает на нём и закатывает глаза от нахлынувших эмоций.       Какёин любит наблюдать за Джотаро, когда тот, приложив тыльную сторону ладони ко рту, широко распахивает невероятные аквамариновые глаза в бесконечном ступоре, пытаясь нагнать реальность, ухватиться кончиками подрагивающих пальцев, отделить её от белого шума. Джотаро любит, отдышавшись, наблюдать за Нориаки, когда тот, закусив алую губу до белизны, вдруг замирает на нём и рукой доводит себя до конца; когда он смотрит в никуда, ловя отголоски неги и приятного, сладкого ощущения; когда он, устало прищурившись, сползает с Куджо и падает в его объятия. Джотаро крепко прижимает его к себе и позволяет себе странное подобие улыбки.       Какёин потом обязательно ткнёт ему в рёбра, сползёт с кровати, постель на которой полностью вывернута наизнанку, и неспеша потянется. Куджо долго будет рассматривать впадину на пояснице Какёина, неожиданно мягкие очертания ягодиц, крепкие бёдра, напряжённые икры и тонкие, совсем уж тонкие для такого могучего телосложения щиколотки. Нориаки зацепит пальцами пижаму, валяющуюся на полу, и уйдёт в ванную. Джотаро откидывает голову назад, на смятые подушки, закрывает глаза и чувствует, как проваливается в дрёму.       Куджо собирается с последними силами, чтобы не уснуть, и резко распахивает глаза. Взгляд цепляется за привычное окно с неизменным видом, за чуть приоткрытый шкаф, за книжку по океанологии на столе, за серый телефон рядом с книгой. Только всё теряет цвета. Только это уже не та комната, где Какёин пару минут назад обжигал Джотаро и улыбался ему, щурясь. Только прошли годы, и Нориаки давным-давно мёртв.       Куджо свешивает ноги с кровати и упирается лбом в свои ладони, крепко зажмуриваясь. Сны с Нориаки стали сниться чаще, и боль, которую мужчина уже четвёртый год тщательно закапывал в глубине остатков чего-то, похожего на душу, с каждым разом всё сильнее и сильнее рвала его изнутри. Мозг упрямо хранит Какёина Нориаки — живым, улыбающимся, довольным, вишнёвым. Во снах он никогда не говорит, память Джотаро почему-то не смогла удержать только его голос. Но остальное ненавистный мозг воссоздавал с невиданной точностью. Всё до вздоха, до скрипа, до малейшего отблеска удовольствия в глубине живота.       Джотаро иногда кажется, что он застыл в моменте, где у них с Какёином всё хорошо. Не было никогда ни шестнадцатого января, ни побелевшего лица парня, ни благовоний, которые Куджо тупо разглядывал вместо того, чтобы скурить их. А время идёт. Нет никакого будущего или настоящего. Джотаро делает шаг вперёд — и оказывается в прошлом. Увязает в нём, даже не пытаясь спастись, и чувствует, как на грудь давит трясина, ломая рёбра, протыкая сердце. Сердце сдувается, как пустой шарик, потому что в нём нет ничего с шестнадцатого января 1989 года. Только пахнет чуть заметно вишнёвым энергетиком и красками.       Джотаро бежит вперёд, цепляется за реальность, но она крошится у него в руках, и мужчина остаётся в прошлом, потому что секунды тают быстрее, чем дым скуренных перед фотографией Какёина, перетянутой чёрными лентами, благовоний. Прошлое — оно со всех сторон, облепливает, сдавливает, пронзает. И даже разозлиться не получается, потому что эмоции испытать получается только во сне, рядом с Нориаки, и чувствуются только острое наслаждение, любовь, нежность, а здесь, в реальности, всё слишком тихо, пусто, серо, чтобы мозг смог бы воспроизвести хоть какое-то подобие эмоций.       Куджо заперт в этих четырёх стенах между потолком и полом. Ему не сдвинуться с места, потому что шаг вперёд — это шаг в прошлое, шаг в очередной день без Нориаки, шаг в день, который с каждой скоротечной секундой отдаляет его от любимого. Он бежит в прошлое, которое называется будущим, и со страхом понимает, что в нём никогда уже не будет Какёина, а он, Куджо Джотаро, обречён наблюдать, как временная пропасть между ним и серёжками-вишенками, зелёным пиджаком и двумя шрамами на глазах растёт всё быстрее и быстрее.       Джотаро привычным жестом, автоматически достаёт пачку сигарет, чиркает зажигалкой и едким дымом перебивает вишнёвый запах, который фантомной болью разъедает сердце.       В просторной комнате с приоткрытым шкафом, книжкой по океанологии на столе и серым телефоном рядом с книгой сидит на пустой кровати с идеально выправленной постелью человек, поместившийся бы в игольное ушко, долго курит осыпающуюся сигарету и шагает вперёд в прошлое.