Похуй, что будет дальше.

      — Знаешь Такемичи-чан, эта история на совсем другой раз, — уныло произнёс Кёичи, откидываясь на спинку кресла.       Единственным светом в гостиной было дрожащее пламя в камине. Прикрыв веки, парень вздохнул и вцепился в подлокотник. Почувствовал, как из-за усталости развозит тело. Перестал слышать окружающие звуки. Не хотелось бы сейчас обременять друга своими детскими воспоминаниями. Неважно, сколько раз Кёичи вспоминал детали и строил предположения, — время нельзя повернуть назад. И он каждый раз оказывался в той же точке, где стоял в одиночестве. Так что хотя бы этот вечер может быть спокойным?       Он не заметил, как Такемичи сходил в спальню и вернулся с пледом, чтобы укрыть его. Когда костям стало теплее, сознание оказалось где-то между сновидением и явью. Как это часто бывает в таком состоянии, подсознание принялось глумиться над своим владельцем. Словно полароидные снимки, один за другим всплывали фрагменты, возвращая его в прошлое, когда Кёичи было лет пять. Пять или шесть? Может, чуть больше. Нельзя сказать точно, в какой период вся жизнь пошла по ебейшей пизде. Но вот эмоции отпечатались на подкорке мозга словно выжженное клеймо, которое никак не стереть. Даже ослабленные течением времени, эти воспоминания до сих пор сносили Кёичи голову.       Одзаки отчётливо помнил ту осень, поскольку никто не сможет забыть ту боль и ненависть, которые выгрызали его нутро, будто прожорливые черви. Всё произошло, когда он возвращался от друга. Навстречу по оживлённой улице шла мама. Улыбка Одзаки-сан грела душу маленького ребёнка, который больше всего на свете любил свою мать. Тогда он и правда был счастлив. Не было никаких проблем и забот.       На выцветшем изображении тлеет красный светофор. Маленький Кёичи машет рукой маме, что ждёт по ту сторону пешеходного перехода. Как только загорается зелёный, мальчик делает шаг навстречу, готовый через несколько секунд оказаться в согревающих объятиях. Но вместо этого он прирос к жёсткому асфальту.       Он не помнит, как выглядела машина, но звуки были громким. Звуки ревущего двигателя, трескающихся костей и лопнувшего черепа. Сейчас эти звуки до сих пор кажутся адскими. Кёичи понятия не имел, что за человек на огромной скорости пронесся по пешеходному переходу, переехав двух пожилых людей и его мать. Застыв, он только таращился на то, как разлетелись огненно-красные волосы, а густые лужицы крови томно волочились по дорожному покрытию. «Мама!» — Кёичи хотелось закричать на весь мир, вот только его глотку затянула колючая проволока. Он только прохрипел что-то невнятное, стоя посреди перехода.       — Мамочка, — тихо повторял ребёнок.       Дальше воспоминания были мутными, но Кёичи совершенно точно заставил себя подойти к лежавшим на асфальте телам. Чёрная сажа просочилась на серую радужку. Из глаз непрерывным потоком бежали слёзы, нос покраснел и распух. Он помнил, как надрывалась сирена скорой помощи, непрерывную суету людей вокруг, отталкивающие своей белизной стены больницы и образ отца с застывшей гримасой нескончаемого ужаса.       Похороны проплыли мимо как большое мутное пятно. С тех пор они остались вдвоём. Это было после завтрака, состоявшего из поджаренного бекона, яйца и хлеба с семечками — любимого блюда маленького Кёичи. Он пролил томатный сок на единственный приличный свитер. На кухне, где стоял широкий деревянный стол, замызганная жиром печь и массивная посудомоечная машина, которая постоянно ломалась, Кёичи впервые заметил, как отец посмотрел на него. Поджав губы, без всяких слов, словно слова и не были нужны. Мальчик не мог назвать это раздражением, брезгливостью, неприязнью — он ещё не знал таких слов.       В разгар промозглого ноября Кёичи умудрился простудиться. Раньше он не желал пить горячее молоко с маслом и отказывался ложиться в постель. Мальчик просто сидел на полу в окружении деталей конструктора и шмыгал носом. И тут приходил папа с носовым платком, подбрасывал сына в воздух и, изображая посадку самолёта, укладывал его в постель. Кёичи всегда смеялся. Даже соглашался выпить немного молока и таблетки. Но в этот раз даже кружка с водой не стояла на тумбочке, а в воздухе висела странная тревожность.       Отец стал чаще наказывать мальчика. За любые мелочи, которые были недостойны внимания. И Кёичи не мог понять, почему шеренга солдатиков, что выстроилась вдоль коридора дабы держать позицию, была так важна для отца. Или лопнувший футбольный мяч. Или недоеденный ужин. Почему отец так часто бывает раздражён? В эти моменты Кёичи предпочитал скрыться с глаз долой, спрятаться в своей комнате, а в туалет выходил на цыпочках. Они почти не разговаривали. Внутри кипели непонимание и обида на родителя.       Кёичи поморщился, но глаза не открыл. Это уже не приносит такой боли, как в десять лет. Он кричал так громко, а после сбегал из дома из-за того, что взбесил слезами отца. «Спрятаться». «Выжить». «Только бы подальше от отца». Счастливые моменты из детства как будто вырезали ножницами из альбома, а потом сожгли в вулкане ненависти.       Однажды Кёичи услышал, как его друг обозвал одноклассника «вшивым говнюком». Это выражение ему понравилось. Теперь, когда он хотел выместить обиду, обязательно называл кого-нибудь «вшивым говнюком». Обычно это работало. Далее в школе происходило много чего. Вот Кёичи с приятелями пинают ногами кого-то, кто корчится от боли на бетонном полу. Обязательно надо было произносить изощрённые ругательства. Это было что-то вроде ритуала. Когда Кёичи впервые влез в драку, адреналин распирал его изнутри. Ему до безумия понравилось бить морду какому-то придурку, представляя перед глазами образ отца и с упоением предвкушая, как ломает его череп.       При одном только взгляде на отца Кёичи жаждал стереть его с лица земли. Всё, что угодно, лишь бы не наблюдать перед собой этого козла. Подобные мысли стали появляться в голове Одзаки в четырнадцать, когда ему уже осточертело выслушивать унижения, вылетающие изо рта отца. Когда от постоянных побоев ныли все кости. Дальше терпеть было невозможно.       Кёичи до жути пугал сам себя. Именно по этой причине подросток предпочитал скитаться по заброшкам, не брезгуя ночевать среди бетонных стен и строительного мусора. Ведь дома постоянно присутствовал риск того, что он сорвётся и случится непоправимое. Не кривя душой, он спал прямо на улице или у знакомых. Примерно в то же время Кёичи узнал, что у него повышенная агрессивность. Поэтому он пытался себя сдерживать в драках, учился регулировать силу, дабы ненароком никого не покалечить.       А потом жизнь Кёичи снова раскололась напополам. В тот день занятия в школе закончились раньше и он устало плёлся домой, помня, что в холодильнике ещё оставался кусок пирога. Отец в это время должен быть на смене, поэтому наверняка получится спокойно поесть. Аккуратное белое строение с чёрными ставнями молчаливо встретило Кёичи. Но стоило только небрежно скинуть кроссовки у входа и миновать коридор, ему пришлось невольно поморщить нос. И в голову мигом ударило осознание.       Через всё помещение, которое когда-то могло называться родным домом, тянулся алкогольный шлейф. Видимо, Одзаки старший давно не появлялся на работе. В углах кухни были разбросаны бычки, рваные пакеты, очистки и бутылки.       — Бля, ну и отврат, — пробормотал подросток, прижимая край рубашки к носу. — Так нажрался, что не в состоянии убрать за собой. Мерзость.       Полумрак добавлял беспокойства и становилось немного не по себе. Всё же надежда на сохранившийся кусок пирога умирала последней. Кёичи аккуратно двинулся к холодильнику, стараясь не испачкать носки. Тот встретил его засохшим обрезком сыра, пустой кастрюлей с остатками пюре на стенках, разлитым по полке кефиром и недопитой бутылкой минералки в зелёном стекле. Парень вздохнул.       Ему адски хотелось пить. Горло пересохло, потому что за день во рту не было ни капли жидкости. Кёичи поднял взгляд на верхнюю полку в поисках чистого стакана. Затем он опустился на колени, чтобы проверить нижний шкафчик и тут половицы в соседней комнате противно заскрипели. В сторону кухни грузно шагал отец. Ещё не взглянув, Кёичи понял, что того шатает из стороны в сторону.       — Хули ты тут забыл, щенок? — послышался хриплый возглас.       Кёичи осторожно поднялся и увидел мерзкого на вид мужчину, лицо которого заросло щетиной явно не недельной давности. И эта отвратительная вонь… Смесь перегара и пота, смешиваясь со смрадом от мусорных залежей, слишком сильно била по ноздрям, отчего хотелось блевать.       — Так ты встречаешь родного сына? — огрызнулся Кёичи, глядя прямо в глаза отцу. — Если ты окончательно пропил память, то напомню — это всё ещё мой дом.       — Что ты сказал? — взревел мужчина, сделав резкое движение вперёд.       Схватив сына за грудки, он с размаху влепил ему крепкую пощёчину. Удар оказался такой силы, что голова подростка откинулась в сторону, а в уголке губ просочилась кровь. Одзаки старший с яростью шипел ему что-то прямо в лицо.       — Как ты смеешь отцу хамить? Кто тебя кормил и одевал? На чьи деньги ты жил, а? И это твоя благодарность?       Сплетаясь в липкий комок, его слова по туманной реке проплывали мимо сознания Кёичи. Он слышал крик, от которого сжималось солнечное сплетение, но не мог разобрать смысл сказанного. В районе диафрагмы уже что-то клокотало, пенилось, бурлило, готовое излиться в любой момент.       — Вырастил змеюку на свою голову! Того и гляди, укусит. Всю жизнь работал, лишь бы тебя прокормить. А ты только позоришь меня! Дома не появляешься. Шляешься с наркоманами да огрызаешься!       Мрак сгущался над ними, несмотря на полуденное освещение.       — А кто меня пожалеет? — кричал отец. — У меня вообще-то самый близкий человек умер. И всем вокруг просто плевать! Знаешь, что я испытал вообще? Хоть раз ты меня поддержал, а?       Воздух в комнате резко закончился. В районе сердца что-то больно сжалось.              — Напомни-ка, кто из нас тут родитель.       Резко подняв подбородок, Одзаки вонзил взгляд в отца. Сейчас на мужчину смотрел не юный мальчик, а дикий зверь. Интересно, а он знает, что его сын потерял мать?             Внутренние барьеры рухнули. Он так давно учился контролировать себя, но сейчас ограничения были ни к чему. Довольно. Хватит. Хочется просто разорвать его и вынуть потроха наружу. Размазать мозги по стенам и растоптать лёгкие на этом деревянном полу. Подросток с кровожадной ухмылкой ударил отца лбом. Раздался звук ломающегося носа.       Округлив глаза, Одзаки старший пошатнулся, выпуская из рук одежду сына. Не медля ни секунды, Кёичи решил закончить начатое. Даже если потом придется пожалеть. В ход пошли удары ногами. Получив один прямо в солнечное сплетение, отец не удержался и мешком повалился на пол.       — Просто заткнись, — с яростью выдохнул подросток, садясь сверху на его тело. — Я ненавижу тебя, Одзаки Тсутому.       Он нанёс следующий удар по лицу. В сердце не было ни чувства жалости ни сочувствия к тому, кого он называл своим отцом. Да, придёт день, когда Кёичи об этом пожалеет. Но это будет потом.       — Каждый раз, когда прихожу сюда, слышу только оскорбления, — проговорил парень, вновь нанося удар. — Как же достало!       В голове свистел ветер. Ярость купировала возможность отчётливо соображать. Кёичи так долго сдерживал себя. Иногда позволял себе поколотить какого-нибудь пацана, но это помогало лишь на короткое время. А сейчас это бурлящее чувство валило наружу словно пар из трубы.       Тяжело дыша, Кёичи наносил удар за ударом. Руки отца, вцепившиеся ему в рукава, ослабли. В какой-то момент парень понял, что ему не оказывают никакого сопротивления, а внизу вместо лица растекалось кровавое месиво. Отец под ним перестал подавать признаки жизни. Наверное, у него сотрясение мозга или ещё чего похуже.       Помещение заполнил хриплый животный крик, вместе с которым вылились остатки ярости, бесконечной обиды и разочарования. Подросток поднялся на ноги, стараясь не смотреть на тело. Его руки безжизненно повисли, только пальцы еле заметно дёргались от скачков адреналина. В голове ни единой мысли. Вокруг просторное, светлое и бесконечное поле. Тишина такая, что давит на поджелудочную. Это сладостное чувство избавления вело сознание кругом. Конец. Всё закончилось.       Плечи Кёичи сотрясались от беззвучного смеха. Запах крови. Осознание того, что он сделал, тут же врезалось в сознание. Не было ни капли сожаления, скорее безумная эйфория. Но что делать дальше? Бежать? Наверное, его посадят в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.       Подросток достал из кармана телефон, быстро набрал номер службы спасения и, прислушиваясь, морщился от слишком громких гудков.       — Это Одзаки Кёичи, — ровным голосом произнёс он. — Я убил своего отца. Адрес…       Одзаки пришёл в себя лишь в комнате допроса.              — Почему вы это сделали, Одзаки? — сухо задал вопрос дознаватель.       — Он сам напросился и получил по заслугам, — пожал плечами подросток. — Долго ещё будете меня здесь мариновать? Есть хочу. Мужчина лишь покачал головой и нажал на кнопку, дабы задержанного увели.       Кёичи смутно помнил зал заседания, лица судьи и присяжных. Перешёптывания за спиной, строгие костюмы, запахи дорогих одеколонов проплывали мимо сознания и исчезали в пространстве. Запомнился лишь финальный приговор. Шесть лет заключения в колонии.       Так как он был несовершеннолетним, срок оказался непропорционален совершённому преступлению. Но Кёичи прекрасно осознавал, чем это закончится. Рано или поздно он должен был либо встать на учёт в полиции из-за постоянных драк либо сесть в тюрьму. И, в конце концов, он пришёл к конечной точке.       В колонии время двигалось по-черепашьи. Каждый день одна и та же канитель. Дни совсем не отличались друг от друга. «Скука и мрак», думал Кёичи. Очень скоро пришлось проявить себя. Он быстро уловил, что в этом богом забытом месте порядки похуже, чем на улицах Токио: либо тебя прогнут под себя отморозки либо отморозков прогнёшь ты. Второй вариант идеально подходил Одзаки. Парень довольно быстро заслужил уважение и страх окружающих его людей. А он даже не утруждался запоминать их имена.       Через год в колонии Кёичи обзавёлся татуировкой, которую ему набил местный мастер — лысый парень с большими лошадиными зубами.       — Чо бить будем? — спросил он, затягиваясь окурком.       — Хмм… Сейчас на ум приходит лишь слово «свобода». Можешь изобразить что-то эффектное?       — Гыгы, боль будет ужасная.              Свободу Одзаки обрёл после того, как избавился от балласта под названием «отец», поэтому на спине подростка появились большие красные крылья. Кому-то они напоминали крылья хищных птиц, другие говорили, что они похожи на крылья ангела. Именно из-за жестокости и новой татуировки Одзаки Кёичи прозвали «Ангелом смерти».       Оставались считанные дни до Хеллоуина, когда во дворе, залитом великолепным солнцем, Кёичи встретил двух братьев. Среди малолетних преступников и суровых охранников они ни разу не сжались, словно попали в родную среду обитания. Один из них слишком любил выкручивать руки другим, а второй — отвешивать щелбаны, от которых сыпались искры из глаз.       — Покажи, покажи крылья! — клянчил парнишка с пепельными волосами и глазами, в которых плескалось безумие.       Братья Хайтани приглянулись Кёичи и он даже пару раз помог им разобраться со старшими упырями. Эти трое стали костяком, вокруг которого образовалась своя компания мальчишек и уж больше никто не смел обидеть членов тюремной банды.              Одзаки скучал по ним, когда оказался на воле. Впервые за шесть лет он оказался совсем один. Свобода пьянила и в то же время заставляла горло сжиматься от пустоты и бессмысленности жизни. Что ему делать дальше? Кёичи просто вышел развеяться в район Гиндза и свернул в переулок, когда его стопорнули несколько гопарей, которые решили срубить бабла. У парня не оказалось ни гроша в кармане, а размяться после отсидки виделось заманчивой идеей.       На деле стычка оказалась неимоверно скучной. Кёичи пытался по максимуму растянуть удовольствие от того, как под ступнёй ломается чья-то кость. Знакомый адреналин вновь заполнил собой кровь, текущую по венам. Только стоило войти во вкус, как силы бугаёв иссякли. И тут из переулка послышалась насмешливая реплика.       — Красиво ножками машешь. Научишь?       Он что, бессмертный? Нарваться хочет? Нет, не похоже, что его интересуют драки. Глаза яркого сапфира выражали лишь холод, а в борзой насмешке уверенности было хоть отбавляй. Единственное о чём Одзаки Кёичи подумал, это: «Повесели меня, Ханагаки Такемичи».       Разлепив глаза, Одзаки заметил, что за окном начинает светать, а он сам лежит в удобном кресле, заботливо накрытый махровым пледом. Это заставило его улыбнуться. Поднявшись с кресла, он растрепал яркие волосы и двинулся на кухню, понимая, что Такемичи ещё дрыхнет. Парень задержался возле кухонного стола, чтобы налить стакан воды. Стоит ли взяться за приготовление завтрака? Или же пожалеть кухню нового знакомого? Что, в конце концов, ему делать дальше?       Возможно ли было предположить, что два безумных одиночества пересекутся друг с другом и это раз и навсегда переплетёт их судьбы?