Одержимость

      Себастьян согласен, что им пора избавляться от взаимной одержимости.       Он понимает это, когда начинает слышать тонкий, дребезжащий звук, будто кто-то перепиливает смычком струну дьявольской виолончели, извлекая одну-единственную режущую ухо ноту ― слышать ее днем и за полночь, фоном пикировок с хозяином и во время убийств, сжав зубы, пережидая, пока тягучая финальная нота не лопнет вспарывающей слух тишиной. Звук выводит его из себя, отвлекает и не позволяет ни на чем сосредоточиться. Себастьян срывает зло на подчиненных и врагах господина, и даже на самом господине, но ничего из этого не может принести облегчения. Вытянувшись на кровати и закрыв глаза, он ночи напролет вслушивается в сумасшедшую музыку без мелодии, постепенно поддаваясь ненавистному ощущению, что его дергают за нить, туго обвитую вокруг горла.       Он знает, что пойман, что не заметил, в который из дней, проведенных в попытках истребить давнего недруга, они перешли границу. Испытывать взаимную ненависть всегда было весьма занимательно: чувствовать, как дрожат руки в предвкушении прикосновений, любое из которых может оказаться фатальным, быть всегда готовым либо к нападению до первой крови, либо к встрече с вежливыми поклонами. Вражда ― драгоценнейшая приправа к пресному существованию с бесконечным разнообразием вкусов. Они уверены, что ненавидят друг друга, что им двоим тесно в этом мире. Также они убеждены, что ненависть не должна доставлять возбуждающую радость, подобную той, что захлестывает их.       Они не избегают друг друга, потому что не боятся. Их силы равны. Им есть что противопоставить каждой атаке, каждому удару, каждой уловке. Уже не помня, как, когда и почему они выбрали в визави друг друга, из-за какого золотого яблока раздора вступили в соперничество, эти двое начинают испытывать беспокойство, не ощущая спиной пронзительного взгляда, заставляющего все чувства обостряться в ожидании хищного броска. Им уже самим видится что-то порочное в том, как они вырывают друг у друга куски мяса, стремясь запустить пальцы поглубже, заполучить более ценный трофей и с жадностью вгрызться в него зубами прямо на глазах у противника. Как крошат кости, а потом сжимают это месиво в кулак, чтобы осколки намертво впились в воспаленно-красное мясо. Как пронзают, секут и дробят. Мучить и мучиться, когтить непрочную плоть и в ответ подставляться под удар, растягивая бой, всё что угодно, ― лишь бы подольше ощущать кровавую связь, лишь бы не хватать пальцам пустоту. Эта привязанность принимает уродливые формы, а Себастьян не терпит уродства. С каждым днем он укрепляется во мнении, что существовать так ― неправильно, а продолжать и дальше в том же духе ― бессмысленно. Разумеется, они пробуют занять себя чем-нибудь и кем-нибудь другим, но рано или поздно с неодолимой закономерностью возвращаются в исходную точку, и однажды наступит момент, когда остановиться не удастся. Он клянется себе убывающей луной, что преодолеет эту одержимость, и делает первый шаг.       Идти к цели приходится длинным путем, втягивая посторонних, привлекая их на свою сторону. Третий игрок, Аннафелоуз, поступает именно так, как нужно, и пусть из-за ввода дополнительных действующих лиц партия затягивается, конец стоит всех усилий. Ее ни о чем не подозревающий противник обречен навеки исчезнуть, и, что бы он ни предпринял, ему не проскользнуть невредимым между острыми ядовитыми шипами.

***

      Иногда Клод испытывает уверенность в том, что убить Себастьяна ― его предназначение. А иногда склоняется к мысли, что даже полное уничтожение ничего не изменит. Они сходятся снова и слова, они живут от стычки к стычке, но все-таки не наносят последнего удара, ибо на самом деле ни один не имеет в мыслях прикончить другого. Они оба устают от собственной непоследовательности. Они тянут время, юлят, доставляют друг другу неприятности и откладывают свершение мести за нанесенные обиды ― все ради того, чтобы наметить точки пересечения в будущем. Они могут не встречаться десятилетиями, но эти паузы ничего не меняют. Они словно два неизлечимых больных, для которых вот-вот изобретут лекарство. Они до тонкостей изучили друг друга. Порой Клоду кажется, что он до некоторой степени стал Себастьяном, что это он, способный на столь многое, делает столь мало, притворяясь прирученным вороном. Порой предполагает, что где-то в Себастьяне прячется и неуклонно из года в год растет в размерах его собственная частица ― алчный неповоротливый паук с припорошенными золотистой пыльцой лапками, затягивающий сетями укромные уголки захваченного обиталища.       Он находит решение первым, ведь в их дуэте он чуть больше устал от партнера и сильнее жаждет освобождения от круговерти, из которой иначе никак не выбраться. Он призывает на помощь двоим третьего и терпеливо сплетает нить за нитью, погружая Аннафелоуз в пучину обмана. Его отравленная приманка образцово выполняет свое предназначение, и наконец все сведено воедино. Очень скоро все они смогут отдохнуть друг от друга, нужно лишь оступиться и дать противнику воспользоваться промахом. Клод знает о том, что произойдет, с такой точностью, будто это он водит рукой Себастьяна ― с виртуозной естественностью он допускает ошибку, позволяя мечу войти под ребра. Он делает ставку на азартность соперника и на то, что никто из них не успеет передумать.       Себастьян ликующе улыбается, надавливая на рукоять, и Клод вздрагивает от боли, жалея, что не нашлось менее мучительного исцеления. Ему кажется, что он чувствует, как внутри него лопается каждый сосуд, разрывается каждая жила. Он смотрит на Себастьяна, который (Клод может сказать это наверняка) все еще не осознает, что их нынешний бой и в самом деле последний. Клод и сам в это не вполне верит ― слишком часто их поединки заканчивались ничем. Он замечает, что взгляд Себастьяна начинает гаснуть, а пальцы отпускают оружие. Нельзя допустить, чтобы он догадался о неслучайности своего триумфа. По подбородку течет кровь, пробитые мечом легкие горят, заученные слова путаются в памяти, но так получается даже естественнее. Упоминание о хозяине ― не более чем дань вежливости маскам дворецким, которые они носят... носили.       Пурпурные глаза Себастьяна близко, гудение дьявольской виолончели достригает крещендо, доставляя страдание едва ли не сильнейшее, чем клинок в груди, но Клод искренне наслаждается своими последними ощущениями именно потому, что они последние. В конце концов, пора им избавляться от взаимной одержимости...