You're not

Саша повторяет: так нельзя. Нельзя. Привязанности это сложно. Привязанность к персонажу ещё хуже. Алиновского не может не передёргивать с воспоминаний об Агате. Той самой Агате. Сошедшей с ума Агате. Агате с трупом Влади в ногах. А г а т а И ведь никто кроме него не виноват. Он лишь хотел дальше проводить время с ней… как раньше? Как раньше больше не будет. На его руках косвенно, но 8 смертей. 8 людских смертей. Из-за его эгоизма. Из-за него. Он не может не хочет и не пытается терпеть чужие взгляды. Всё это раньше было терпимее «Ты не должен жить» «Твой цвет — вне спектра» «Одна ошибка и ты будешь мёртв» И он ошибся. Но он почему-то жив. Он — жив. А Владя нет. Владя заслуживал этого больше, чем кто-либо. Инга вновь засыпает сообщениями его телефон, но у него нет никаких сил и желания что-либо отвечать ей. Инге в какой-то степени повезло больше: её цвет голубой, прекрасный, и, несмотря на проблемы с глазом и возможности жить так, как раньше, она уже неотъемлемая часть библиотеки и книгочеев. Он рад, что Инга всё равно рядом с ним, несмотря на… всё Но он не хочет, чтобы из-за связи с ним другие отказались от неё. Стратегически верное решение: переехать и спрятаться — Чего тухлимся? Встаём-встаём! Или нет — Вылезай из одеяла, работа не ждёт! Соловью будто всё нипочём. Соловей улыбается практически всегда. Соловей — миллионы ярких пластырей, фиолетовый оттенок чернил и насвистывание заедающих в голове песен. Соловей — бесконечная уверенность и странная беспечность. И последнее объясняется достаточно просто: Соловей — персонаж Написанный маленькой девочкой, которой многого было не надо: лишь дружбы и поддержки, такая малость с одной стороны. (Такая малость, способная привязать крепко накрепко, связывая нитками, болью, дымом, домом) Не привязываться. Саша — камень. Под привязью в воду — утонет. («Как вариант» — проносится в голове) — Не чахни, пошли в библиотеку — Соловей улыбается, поправляя засохший букет. Откуда он их достаёт знать не хочется, да и не сильно они мешают, даже какую-то живость придают этой квартире. Легче размышлять о цветах, чем о том, что его будет ждать. — Не в нашу, не беспокойся, Шур — Саша выдыхает, так немного лучше. — Ладно, погоди 5 минут — Соловей кивает и садится на подоконник, пока его ученик собирается. На улице холодно, январь, снег, напоминающий о трагедии и яркое солнце, посмотри на него и обожжёжь глаза, но книгочей всё равно поднимает голову, таращится на него, будто оно виновато во всём. Слёзы катятся по щекам. Это всё из-за солнца. Точно из-за него. — Шур, Шур, чёрт, твои глаза — Соловей аккуратно берёт его лицо в свои ладони, поворачивает к себе — Не смотри, ты чего, Шура? — Соловей, написанный маленькой девочкой, наверняка знает, что такое слёзы, так зачем спрашивает? — Просто естественная реакция на яркий свет, не обращай внимание — убирает чужие руки — Холодно, пойдём уже. — Точно? — Соловей прищуривает глаза и почти сразу расслабляется — Сначала за горяченьким! Они заходят в кофейню, покупают три напитка на вынос, и доходят до взрослой библиотеки на окраине города. Она не такая большая как их, но уютная внутри, спокойная. Они снимают куртки, отдают ещё достаточно горячий чай библиотекарше (как взятку за своё пребывание здесь) и проходят к дальним столам. Никого нет, так что для чего Артур его сюда привёл, он не знает — Тебе жизненно необходимо было развеяться, а то заплесневеешь и я отдам тебя в коллекцию Тамары. — Покроешься мхом, наверное, хотел ты сказать? — Хотел или нет, не важно — маг подпирает голову рукой — Ну, слушаю. Огромное желание спрятаться. Саша пытается подавить внутреннюю панику — Слушаешь что? — тупо Александр, ваш вопрос звучит очень тупо. — Вопросы, предложения, мысли, что угодно, хоть запой сейчас — Соловей потягивает свой чай из стаканчика — Давай просто поговорим. Тебе это необходимо. Кстати, пей, а то остынет. Саша глотает сладкий кофе с молоком, обжигая нёбо. — Ты не человек — не вопрос, твёрдое убеждение, знание, не дающее покоя — Персонаж. — Именно так — волосы распластаны — Тебе это мешает? Волосы Агаты были белыми, (почти?) седыми. Густая копна волос. Как ей в битве не мешались — непонятно. Волосы Агаты были белыми, как его чёлка. Волосы Соловья — солнечные лучики, ярким светом повсюду, золотым ореолом вокруг головы. Он не может их не сравнивать. — Нет — прикрывает глаза — Как Ангелина Евгеньевна справляется с этим? — С чем? — С привязанностью. С осознанием, что можно всё… потерять. Алиновский думает, что тишину можно резать ножом. Но Соловей сёрпает??? Издаёт непонятный звук, прежде чем отпить чай. — Достаточно сложно, аж убить ради меня готова — и всё это сказано со спокойной улыбкой на лице — Не сильно-то мы от людей отличаемся, но ты и сам это заметил. — Ты смирился с этим? С тем, что тебе приходится запечатывать подобных себе? — Ага. Вот так вот легко — Я не понимаю. — Разные люди поступают по-разному. Кто-то борется до конца, кто-то сворачивает на половине пути, кто-то резко переходит на другую дорогу, кто-то ищет правду, кто-то находит её и жалеет об этом, кто-то ограничен обстоятельствами — всё это сказано будто на одном выдохе. Артур делает новый вдох — Ты тоже кто-то — и замолкает. — Я знаю кто я — после долгой паузы говорить (просто) тяжело — ошибка, предатель, серый цвет. — Нет, ты знаешь, кем тебя считают — притягивает, как на улице, к себе, снова держит его лицо в своих ладонях с пальцами в пластырях и серьёзно смотрит прямо в глаза (не оторваться) — Повторяй за мной: Ждёт ответа, Саша кивает. — Ты — не твоё тело, не твой разум и не твой ум — моргнуть значит потерять мгновение — не твои мысли или чувства, ты — не твоё ДНК — открыв глаза, что ты увидишь? Саша всё же моргает, но, словно завороженный, продолжает смотреть в чужие глаза. Артур улыбается маленькой улыбкой, кончиками губ, как Саша чаще всего улыбается, но эта улыбка теплее и нежнее (любимее). Прислоняется своим лбом к его, прикрыв глаза, продолжая улыбаться т а к — Тебе не нужно быть таким, как все. Ты не должен соответствовать нормам. Я хочу, чтобы ты принял это. У Саши в груди сплошная нежность и благодарность вперемешку с усталостью — Это достаточно иронично для человека в шлёпанцах. Саша отстраняется в смущении. Только что понял в какой позе они находились. (Слишком нежно? Слишком доверительно? Слишком открыто?) — Которые давно пора выкинуть — он ничего не имеет против них, но носить их даже зимой — лучше ночные смены три месяца подряд — Ну, Шура!.. — и у Шуры вот такая кроткая, редкая, но искренняя улыбка. — Ура, получилось! — Соловей вытягивает руки вверх, как будто выиграл долгожданный приз. Саша в недоумении — Ты перестал кукситься! Библиотекарша шикает на них за шум, поэтому парни собираются домой, чтобы не доставлять неудобств и не злоупотреблять доверием. Марафон вопросов продолжается На улице морозно, солнце село, горят фонари. Александр не мёрзнет. Впервые за продолжительное время он чувствует себя хоть чуточку легче. — Тогда кто я? — Кто-угодно — Саша думает, может ли он ещё чему-то удивляться — Кто угодно, кем ты бы хотел быть. — Это не так работает — он возражает. Не может же всё быть так просто? (Потому что просто никогда не было) — А как? — и Алиновский на этот встречный вопрос замолкает. — Ладно, хорошо, допустим — он подумает об этом позже — Тогда кто ты? — Я сердце — Соловей идёт по бордюру, расставив руки в стороны, изображая то ли самолёт, то ли птицу — Сердце бури! Я наблюдаю с высоты за всем, что происходит вокруг. И смеётся. Шура смотрит в знакомые глаза цвета горечавки, скрывающие странную мудрость, некие тайны библиотеки, личность и эмоции. «О боже, его глаза» — мысль проскальзывает и Алиновский останавливается. Только не снова. Соловей тянет его за руку: пойдём домой. Саша поддаётся внутреннему порыву и тянется к нему, обнимая. Осуждать себя за слабость он будет завтра, а пока Пока на улице холодно, Артур обнимает так, будто всё, что у него в голове есть, знает. — Шура, пошли, дома пообнимаемся — а сам крепче обнимает. Не привязывайся к людям — ты причиняешь им боль. Не привязывайся к персонажам — они причиняют тебе боль. — Я не мои чернила — говорит книгочей, когда они приходят домой и заваривают чай — Но я мои поступки. — Никто и не спорит. Саша посматривает на него. — Но это не значит, что абсолютно всё обернётся против тебя. В словах невысказанное «я рядом». В словах Саша находит «все отвернутся, а я нет». Завтра ничего не изменится. Одногруппники, бывшие хорошие знакомые и ещё много кто не перестанут его ненавидеть. Но может через год-два их ненависть поутихнет. — Как у тебя получается — он не может подобрать слова. Зато Соловей смог: — Я — здесь и сейчас. А потом — когда-нибудь потом. Это странно. Но чему ещё удивляться в их мире магических чернил и оживших персонажей. — Спасибо — искренность яркостью перекрасит чужие глаза, потому что ярко-серый было не узнать. — У тебя глаза — чистое серебро. Будь я вороной — выкрал. Александр Алиновский в ступоре. Какого…? — У тебя не получается в комплименты На это Соловей пожимает плечами: — Меня ведь никто этому и не учил. Действительно. Не то, чтобы у Саши много было опыта… — Ты мог быть Софией Достоевского (пафосно-красиво на первый взгляд) — Какой ужас, и здесь литература — произносит Соловей в шутку и тянется обниматься (чрезмерное море тактильности, но никто не против) — Хочешь сказать, что ты похож на Раскольникова? В его руках он лишь кивает в ответ. Маг гладит его по волосам, шёпотом в комнату, к чужому сердцу: — Раскольников нашёл своё искупление, почему не можешь ты? Усталость берёт своё. — Могу. Не сразу, но когда-нибудь. — Никто не торопит. Давай помаленьку: завтра звонишь Инге и извиняешься, потом заново учимся закрывать книги и ловить персонажей. — поцелуй в макушку — а теперь спать. Они ложатся вдвоём на кровать, потому что отопление дурацкое и одеяла толком не греют, хотя от чая и общей усталости разморило. Они засыпают и закрывают глаза. Открыв их завтра они начнут что-то новое.