Прошлое, настоящее и будущее

      Быстрые шаги и мягкое шуршание длинного плаща о траву. Лале бежала сквозь сад к заброшенному домику — своему тайному и надёжному убежищу. Побыть одна… привести в порядок пылающие мысли и чувства. Красота сада и уединенность, поросшие плющом стены и маленький прудик с кувшинками во внутреннем дворике, её личный уголок. Она приходила каждый вечер после последних служб, желая порисовать и поразмышлять. Юркнув под кусты и между увитых виноградом колонн, Лале прижала руку к груди, успокаивая бешено бьющееся сердце. Наставница запретила ей покидать покои, заявив о важном разговоре, но Лале ослушалась. Разговор может подождать. Она припала спиной к стене, прислушавшись, не идёт ли кто следом, но тут её внимание привлёк совсем иной звук… доносящийся из внутреннего дворика. Мерный плеск воды.       Лале облегченно выдохнула, подумав, что это Влад или Аслан, выбежав из укрытия, но тут же застыла на месте, увидев незваного гостя.       Он сидел на корточках, склонившись над водой. В своих одеждах из черного бархата, вышитых золотыми нитями. Глаза закрыты, губы беззвучно шепчут что-то, а руки сжимают нежную белую лилию, плывущую по прудику. Услышав её, Мехмед в недоумении поднял голову.       — Лале-Хатун? — в его глазах отражался свет факела, но изумление на точеном благородном лице вскоре сменилось пониманием, и губы наследника тронула улыбка.       — Что Вы? — не успев стряхнуть удивления, вопросила Лале, но прикусила язык, потупив взгляд. «Что он здесь делает? Глупый вопрос…».       Мехмед понял его, отпустил лилию и выпрямился.       — Это дом моей матушки, — пояснил он истину, которую Лале и так знала, отчего ей стало ещё более неловко, — вернувшись из своего первого военного похода, я… хотел бы одарить её всеми трофеями мира, но могу лишь принести лилии к её заброшенному жилищу… — тёмный взор Шехзаде вновь упал на цветок, и Лале ощутила в груди ростки сочувствия и скорби.       — Вы… помните её? На это он покачал головой.       — Я был совсем ребенком, потому её образ… слишком размыт. Но я помню… что она любила лилии.       Она немного оттаяла, расслабила напряженные руки, невольно сжавшие полы плаща, опустила плечи, наблюдая за ним всё же несколько настороженно. Готовая защищаться на подсознательном уровне, но Мехмед не источал угрозы, не был ни ироничен, ни зол. Словно немного приоткрыл душу, что пряталась под коркой холодной жестокости и язвительных высокомерных слов в пору его отрочества, и просачивалась на поверхность лишь в виде стихов. Того капризного и злого мальчика, ненавидящего учёбу и учителей, больше нет. На его место пришел образованный, сдержанный, воспитанный, но не лишенный хитрости и коварства мужчина. Что-то в его новом образе, в изысканных манерах, в жестах и речи внушало мысли о величии, притягивало решительностью и амбициозностью. Будущий Султан, похоже, верил в свои силы и строил грандиозные планы на будущее. Это влекло… непреодолимо и напористо внушало желание внимать его словам, узнавать его личность, сочетавшую в себе жёсткий, волевой характер истинного правителя и тонкую душевную составляющую, ценящую и превозносящую культуру. Но другая сторона Лале не желала обманываться и всё ещё ощущала в обществе Мехмеда чувство страха, похожее на плотный туман, и вытекающее из него недоверие, если не сказать презрение. Этот холодок окутывал сердце, не позволяя тому открыться кузену. Свежа была и новая обида, то, что он не позволил ее друзьям передать ей письма. Тем не менее Лале сделала короткий шаг навстречу, с любопытством взглянув на прекрасные цветы, огромные раскидистые белоснежные бутоны с вкраплениями золота, усыпавшие мутную водную гладь.       Мехмед проследил за её восхищенным взглядом, уголок его рта дёрнулся в слабой ухмылке, и он снова присел на край пруда.       — Она не могла бы и представить, что когда-нибудь станет Валиде. Как бы это возвысило её в империи… простую рабыню. Она носила бы шелка и бархат… драгоценности, о каких не могла и мечтать, управляла всем гаремом, и не было бы во дворце женщины влиятельнее, чем она… Но этому не бывать... никогда.       По коже Лале пробежали мурашки от глубины печали, поселившейся в его низком тихом голосе. Таким кузена она не видела никогда. Поникшим под плащаницей давней скорби, обнаженным чувствами. Мехмед прикрыл глаза, словно стремясь не уронить рвущихся наружу слёз, и с силой сжал губы, что они побелели. Лале замялась. Первым её порывом было броситься и утешить его, как сделала бы с Владом или Асланом, но она остановила свою руку в воздухе, не позволив себе коснуться его плеча.       — Она… всегда будет жить в Вашей памяти, и Вы можете прославить её имя своими поступками, оставить её навсегда жить в стихах и картинах, увековечить её в культурном наследии империи, — произнесла она вдохновленно, глотая ком, подступивший к горлу.       Мехмед коротко кивнул, взглянув на неё сквозь блеск горечи в глазах, и Лале поняла, что так и стоит с протянутой к кузену рукой. Объяснить свой жест она бы не смогла. Её с ног до головы окатил стыд, щеки порозовели, и захотелось немедленно сорваться с места и сбежать обратно во дворец, и пусть думает, что хочет. Но самообладание взяло своё, и Лале, гордо подняв подбородок, хотела медленно опустить ладонь, но кузен, не отрывая гипнотического взгляда от её глаз, подхватил хрупкую руку своими длинными изящными прохладными пальцами, от чего Лале бросило в странную приятную, но совершенно нехарактерную для ситуации дрожь, и легонько потянул на себя, приглашая её присесть рядом с ним. Просто присесть около чарующих плавающих цветов, разделить утрату и наполниться светлой памятью, так почему же Лале захлестывают такие сильные и такие противоречивые эмоции от одного лишь общества Мехмеда? Она не могла разобраться, покорно подобрав под себя колени и устроившись рядом. И только сейчас заметила маленькую исписанную книжку, лежащую у ног Шехзаде. Мехмед отпустил её вспотевшую от волнения ладонь и тоже посмотрел на блокнот.       — Вы правы, дорогая кузина… — вздохнул он, — меня утешает мысль, что каждому из нас, сколь бы великими или незначительными мы ни были при жизни, всё же доступно бессмертие в умах и сердцах потомков. Забвение ведь — самая тяжкая участь. И единственный шанс остаться в этом мире даже после кончины — продолжать жить на полотнах и в рукописях.       Он уверенно подхватил книжку, сжал в руке, словно бесценный трофей, бережно провёл пальцем по кожаному переплету, будто терзаясь сомнениями, стоит ли раскрывать её для Лале. А ей хотелось, несмотря на неуютное чувство, не покидающее её, хотелось заглянуть в эту книгу, а вместе с ней в душу Мехмеда, хоть и последнее желание объяснить себе она бы не смогла.       — Я уже написал несколько стихов о ней, — признался Шехзаде, всё же разворачивая потрепанные, торопливо исписанные, кое-где залитые чернилами страницы, — годы отбирают детские воспоминания… даже самые светлые, заставляют их терять краски, поэтому я всегда старался записывать свои ощущения от памяти о матери. Многое здесь со слов моей наставницы, но что-то есть и от меня… Запах лилий, которыми пахли её волосы, и тепло её рук я помню отчетливо. Если хотите, я Вам прочту?       — Конечно, хочу… — не задумываясь, кивнула Лале, непроизвольно подвинувшись ближе. Мехмед улыбнулся, подмечая жажду прекрасного, вспыхнувшую в её… не менее прекрасных глазах, обрамленных длинными пушистыми ресницами. А румянец на бледных худых щеках и острых скулах казался особенно красивым в лучах заходящего солнца. И, залюбовавшись ею, как истинным произведением искусства, Мехмед начал читать глубоким и сильным голосом будущего оратора.       Не таясь, не стесняясь. Строчка за строчкой обнажали его боль и страх будущего, любовь и ненависть к отцу и обстоятельствам, горечь потери и сама потерянность маленького мальчика, оставшегося без матери и высланного из родного дома.       Восхитительные, пленительные и искренние стихи, рифмы, тонко играющие на струнах души, с непревзойденным музыкальным слухом выстраивающие волнующую мелодию, оставляющую после себя привкус тёплой давней тоски на языке и в сердце. Ненавязчивая боль… уже остывшая, давняя и вовсе не жгучая, даже сладкая… Да… на смену горечи потери всегда приходит своеобразная сладость воспоминаний. И человек жив, пока воспоминания эти живы вместе с ним. А память многих людей составляет наследие… то, что новые поколения обязательно должны изучать, чтобы лучше понять самих себя.       Голос кузена унёс Лале умиротворенным течением реки куда-то далеко за переделы сада и дворца, вознес над облаками, заставляя вспомнить собственный, еле уловимый образ, почившей матушки… Разбуженные чувства были так сильны и так похожи, что пролились жемчугом слезинок на щеки, которые девушка не сразу заметила. Она очнулась, лишь когда кузен затих и мягко сунул книжицу в нагрудный карман. Он с тоской смотрел на пруд, будто не замечая рядом с собой растроганную Лале. И лишь её короткий всхлип вернул его в реальность, заставил поднять глаза и облегченно улыбнуться.       — Я не хотел Вас растрогать, простите… — прошептал он, потянувшись к её лицу и легким касанием стерев с кожи соленые слезинки. Лале была настолько поражена стихами, что не отпрянула, а лишь закрыла глаза, смаргивая последние капельки, и часто, надрывно задышала.       — Ваши стихи… прекрасны, кузен, — произнесла она в ответ, не видя его реакции. Лишь ощутила теплое дыхание на своих губах и последовавшее за ним осторожное, но напористое прикосновение. Она распахнула глаза, оторопевшая и совершенно ослабевшая под внезапный поцелуем, что не вписывался ни в одни правила приличия. Губы раскрылись сами собой, позволяя устам кузена овладеть ими. Бережный, ласковый поцелуй… нежный, почти целомудренный. Волнующий до бессильных мурашек по телу, сбивающий дыхание… и укрощающий пыл гордости. Если смежить веки и целиком отдаться ощущениям, можно не поверить, что её целует тот, от кого нежности нужно ждать в последнюю очередь. Эта мысль отрезвила, и Лале, встрепенувшись, отшатнулась от Мехмеда, поспешив поджать губы и отвернуться. Её захлестнуло возмущение, а вместе с ним страх за собственный порыв… за свою слабость, допустившую это. Она вскочила на ноги, едва не запнувшись о собственный плащ.       — Вы… зачем Вы? — слова не складывались в единые предложения, слишком велико было охватившее смятение. Шехзаде наблюдал за ней, всё ещё сидя на земле. Он усмехнулся, прищурившись, словно что-то в её реакции глубоко оскорбило его.       — Снова этот взгляд… что вы украдкой бросаете на меня. Мехмед опустил глаза, скривив губы в тонкую полоску презрения и печали.       — Я заслужил его, Лале-Хатун. Ваш испуганный взгляд снится мне ночами, предстаёт пред взором всякий раз, стоит мне закрыть глаза и подумать о Вас.       — Шехзаде… я не, — выдавила Лале, пытаясь сгладить ситуацию, насколько возможно. Вдруг он вновь вспылит? Вдруг он… снова попытается? К горлу Лале подкатила тошнота, она вся съёжилась, когда Мехмед развернулся к ней всем телом, заглядывая в лицо в то время, как в его тёмных радужках плескался целый океан вины, горечи и злости.       — Я был дураком, кузина. Считал, что раз я теперь Султан, я могу получить, что хочу, и никто не способен мне перечить.       Лале отпрянула в ужасе, будто своим откровением о том дне он ударил её, попятилась, опрокинув глиняную вазу у края прудика. Воспоминания, отчаяние и страх перед предстоящим унижением окатили волной, обожгли веки новыми бессильными слезами. Воспоминания, увы, бывают не только сладкими… Некоторые раны заживают очень долго, если заживают вообще... Мехмед уже успел подняться и схватил её за предплечья, не давая упасть, твердо, но осторожно. И эти прикосновения отдались брезгливостью в глотке.       — Пожалуйста, отпустите… — охваченная цепкими узлами памяти, произнесла она. Шехзаде тут же убрал руки, отступив на шаг. Без его близости стало дышаться легче, и Лале втянула воздух полной грудью. Мехмед следил за ней с неподдельной молчаливой тоской.       — Простите, что заговорил об этом. Я не должен был вскрывать столь вероломно рану, что сам же и нанёс. Но будьте уверены, это увечье у нас общее. Лале молчала, глядя куда-то в сторону вечернего сада, сквозь кузена, забыв о приличиях и статусах. Мехмед продолжал:       — Общее потому, что я не знаю, как жил бы, забрав тогда Вашу честь. Осквернив своими руками столь ослепительный цветок. Я не прошу Вас забыть об этом. Прошу лишь… попытаться простить меня.       — Простить? — вспыхнув, сквозь зубы бросила Лале, и взгляд ее переменился. Из затравленного стал бойким и прямым, полным вызова и присущего воину хладнокровия, — Вы могли тем самым уничтожить мою репутацию, как и мою личность. Одним эгоистичным капризом. Если бы не мои друзья, моя жизнь в тот день была бы окончена. И Вы просите простить?!       Он шагнул к ней, вновь протянув руку, но Лале звонко ударила его по лицу. Хлоп. Яростный шлепок озарил чарующую тишину сада и маленького дворика. Она отскочила, испугавшись своей реакции… того, что только что ударила наследника престола… Шехзаде смотрел куда-то в землю, скулы его заострились, заиграли желваки. Повисло молчание, пугающее, давящее. Она ожидала чего угодно. Что кузен ударит её в ответ, задушит голыми руками, позовёт стражу… но он молчал, а после тяжело вздохнул, подняв глаза, на этот раз полные восхищения и какого-то темного влечения, сияющего искорками в глубине. Он взял её руку, несмотря на попытки сопротивляться, и медленно поднёс к губам, поцеловав костяшки холодных пальцев. Лале, затаив дыхание, бросила опасливый взгляд на плотно-сомкнутые бледные губы. Он он улыбнулся, глядя ей в глаза.       — Я был прав в том, что из Вас выйдет Великая Королева, Лале-Хатун. Женщина с Вашим гордым нравом, чувством справедливости, образованием, состраданием и тонким вкусом должна править империей, войти в совет и занять наивысшее положение в обществе, какое не было доступно ни одной до Вас. Вы… приняли мой дар.       Лале зарделась, вспоминая ту изысканную шаль, присланную Мехмедом из похода. Она не посмела отвергнуть подарок наследника из опасения, чем для нее это может обернуться. Но та шаль настолько пленила её, что Лале уже не сумела засунуть столь великолепную работу в дальний сундук. Не было смысла отрицать, она носила подарок кузена, появлялась в нем во дворе и даже на вечерах.       — Вы не надели её в день моего приезда, не желая давать мне согласия? Я понимаю… но всё же приняли, значит ли это, что моё предложение ещё будет рассмотрено?       — Я не могу дать никаких обещаний, Шехзаде… — прошептала Лале твёрдо, на что Мехмед ухмыльнулся. Самонадеянно и властно, словно уже стал Султаном.       — Но это и не отказ, Лале-Хатун.       Он отпустил её руку и направился в сторону дворца к переплетениями кустов.       — Доброй ночи, прекрасная кузина.       «Он пытается меня купить… осыпать почестями, обещает славу и власть. Если Мехмед не лжёт, то я смогу войти в историю, как первая женщина империи, добившаяся влияния, сравнимого с властью падишаха. Но… если нет, что это будет значить для меня? Что значит быть женой Султана для женщины? Особыми привилегиями наделена та, что родит наследника. При этом не важно, рабыня она или знатная дама. Мать Шехзаде имеет весомую власть, только когда её сын становится новым Султаном, до этого же… жизнь султанских жен не назовёшь мечтой. Мне придётся делить Мехмеда с сотнями девушек гарема, с рабынями и другими жёнами.       Как девушка родом из семьи Султана я же могу сама выбрать жениха из предложенных кандидатов, получить в приданое дворцы и земли, могу требовать развода с одобрения падишаха. И… быть единственной женой, т.к. мужу будет запрещено иметь наложниц. Есть в этом лишь одно «но»… девушек семьи выдают за высокопоставленных вельмож, угодных Султану, а они чаще всего мужи в весьма преклонных летах…».       Она нервно поправила подол платья, вспомнив о Владе, который как-то рассказывал, что в его стране мужчины имеют лишь одну жену и властительницу их ложа. Что браки заключаются в юности и на всю жизнь. Не всегда по любви, но… в силу равного возраста, хотя бы, между супругами может установиться дружба или интерес. Лале коротко всхлипнула, опустившись на каменную скамью под сенью зарослей. Так легко мечтать о свободе и другой жизни, о вечной любви, что бывает доступна далеко не всем. Согласиться стать женой Мехмеда — значит, предать собственную душу, свои надежды и тайные мечты. Но с другой стороны, когда-то придётся взрослеть. Лале не помнила ни единого случая в истории, когда Падишах брал в жены собственную кузину. Смешение крови не было в приоритете, а от захваченных в других странах рабынь рождались более крепкие и здоровые дети. Но если Мехмед так настроен на перемены, быть может, и позиция жены рядом с ним станет совсем иной…?       И тогда… быть может, имеет смысл оставить свои глупые мечты и трезво посмотреть в будущее, переступив через гордость? Но, видит Всевышний, Лале не могла смириться. Не могла добровольно отдать свою судьбу в руки того, кто уже однажды причинил ей боль. Ведь в случае чего… от него её уже никто не спасёт.