И Золотом Осыпалась Листва

      «Граф Рейнхольд умирает? Как такое возможно?».       Эллаира поймала себя на мысли, что позволяет себе переживание немного большее, нежели к тому располагают сугубо профессиональные отношения между врачевателем и пациентом.       После разговора с леди Кристиной, Эллаира удалилась в свои покои, чтобы в одиночестве еще раз обдумать услышанное. Теперь поведение графа не казалось ей столь странным. Если раньше его отчуждённость и холодная учтивость, сквозившие в каждом слове, каждом жесте, вызывали по меньшей мере недоумение, а порой и полнейшее раздражение, то сейчас они были весьма обоснованы. Граф, таким образом, мог высказать должное уважение без эмоциональной привязанности. Пусть Эллаира и не питала особой расположенности к молодому хозяину поместья, ей стало его жаль. Ведь тот по сути добровольно лишил себя уюта, тепла, близости, что дарили бы ему окружающие. И всё, чтобы не причинять боль ни себе, ни другим, когда настанет неизбежный момент расставания. Может быть не настолько уж он и жесток, ведь Эллаира смогла убедиться в любви к нему хотя бы двух женщин — леди Кристины и Хильды?       Девушка решительно встала с кровати. О чём она только думает? Какой момент расставания? Целительница она, в конце концов, или нет? И вместо того, чтобы попусту сидеть, тратя время на никому ненужные думы, и изобретать очередное снотворное, она может заняться действительно полезным делом, а именно начать искать панацею от, как выразилась леди Кристина, «родового проклятья».       Как же ей подступиться к графу, не выдав при этом источник полученной информации? К кому обратиться со столь щепетильным вопросом, не вызвав порицания и ненужных слухов?       Закусив губу, в чём Уйотт непременно бы узнал признак её крайней обеспокоенности перед отчаянным поступком, девушка покинула свою комнату.       Хильду она нашла на кухне. Домоправительница отдавала распоряжения повару насчёт сегодняшнего ужина.       — Леди Эллаира! — засияла женщина, завидев молодую гостью в столь неподобающем её статусу помещении. Хильда по непонятным себе причинам питала крайнюю привязанность, сродни материнскому, к молодым обитателям Пьеля. Даже Сирила она отчитывала, как собственного сына, стоило тому в чём-нибудь оплошать.       — Хильда, прошу прощения, что отвлекаю, но не могли бы вы угодить мне пару минут, как только освободитесь?       — Конечно, моя милая. Обождите немного, я лишь предупрежу Хорда, чтобы не добавлял сливки в суп. В прошлый раз у Сирила из-за них случилось несварение.       Эллаира едва сдержала рвущийся нарушу смешок, пока поднималась обратно вверх.       — Итак, дорогая, чем могу услужить? — Хильда присоединилась к ней через пару минут, вытирая руки о передник.       Бросив украдкой взгляд по сторонам и убедившись, что быть услышанными посторонними ушами им не грозит, Эллаира обратилась к домоправительнице заговорщическим шёпотом:       — Позвольте для начала уведомить, что я не связана с графом врачебной тайной, а потому позволила себе вольность обратиться к вам с весьма деликатным вопросом. Я давно наблюдаю за здоровьем графа и кое-какая полученная мною информация заставила меня не на шутку встревожиться. Правда ли, что дни Его Сиятельства сочтены?       Ложь так себе, но лучшее придумать за пару минут девушка просто не успела.       Как Эллаира и ожидала, её слова не стали новостью для старой домоправительницы. Та лишь тяжело вздохнула прежде чем ответить.       — Вам не стоит беспокоиться. Состояние графа вовсе не тайна для тех, кто знает эту семью уже давно. Мой бедный Рейнхольд действительно смертельно болен. Все его праотцы не доживали свой четвертый десяток и, боюсь, на нём проклятье рода и закончится, ибо иссякнет и сам род.       Хильда подтвердила слова леди Кристины, но в отличие от последней, не охарактеризовала состояние графа, как проклятие, но болезнь. А как было известно Эллаире, любую болезнь, пусть даже и самую тяжёлую, можно лечить.       — Неужели ничего нельзя сделать? Поверить не могу, что никому так и не удалось найти лекарство от снедающего графа недуга! — воскликнула она.       — Есть на свете одно средство, — добродушно ответила Хильда. — Все лекари, что осматривали Рейнхольда и пичкали его пилюлями, не давали ему истинного противоядия.       — Вы знаете, как вылечить графа? — искренне изумилась девушка.       — Конечно, — продолжая добродушно улыбаться, ответила Хильда. — За свой век я убедилась в одном — любовь, чистая, светлая, взаимная способна исцелить любого обреченного на смерть человека. Если бы только Рейнхольд мог полюбить кого-то, это зажгло бы в нём новую искру, дало бы смысл бороться за жизнь дальше.       Изумление Эллаиры быстро сменилось слегка снисходительной улыбкой, что не укрылось от внимательного взгляда пожилой женщины.       — Знаю, знаю, — усмехнулась она. — Вы считаете меня глупой, наивной старухой…       Эллаира тут же хотела возразить, но Хильда продолжила:       — Вы правы. Кто я такая, чтобы давать советы образованной молодежи. Но я говорю так, как подсказывает мне сердце. А оно, помяните моё слово, редко ошибается.       — Прошу прощения, Хильда, если заставила вас думать о себе столь низко. Вы удивительно чуткая и добрая женщина и я благодарна вам за вашу откровенность. Только… — Эллаира потупила взгляд, понимая, что следующими словами причинит собеседнице боль, но сдержать негодование не могла. — Боюсь столь чёрствый эгоист, как граф, вряд ли сможет когда-либо кого-нибудь полюбить.       Хильда вовсе не обиделась. Она уже привыкла слышать нелицеприятные слова в адрес своего господина, а всё потому, что никто не знал Рейнхольда так, как она.       — Не обращайте внимания на его чрезмерную холодность и высокомерие, — попросила она Эллаиру. — Рейнхольд на самом деле очень чуткий и заботливый молодой человек.       Девушке трудно было в это поверить, но противоречить она не стала. Хильда любила Рйнхольда так, как мать любит своё дитя, каким бы избалованным оно ни было.       — Взять хотя бы Сирила, — продолжила женщина, направляясь к обеденному залу. Эллаира последовала за ней, дабы не терять нить разговора. — Ума не приложу, на каких общих основаниях эти двое подружились, потому как трудно встретить более противоположных друг другу по характеру и кругу общения людей. Возможно скачки и охота… Как бы то ни было, Рейнхольд буквально спас своего друга от пули, что тот готов был себе всадить. Из-за пристрастия к карточным играм этот пройдоха увяз в долгах по уши. Рейнхольд их всех выплатил и нанял Сирила себе на службу. Теперь у этого шалапая совсем не остается времени на праздную жизнь и глупости, совершаемые в ранней молодости.       Это объясняло столь ярую верность Сирила к молодому графу. Поступок последнего можно действительно считать актом великодушия и щедрости.       — Или леди Кристина, — продолжала Хильда. — Известно ли вам, что Рейнхольд на шпагах отвоевывал её честь? Да-да, — неподдельное внимание со стороны Эллаиры поощряло домоправительницу на дальнейшие откровения. — Кристина очень хороша: красива, кротка, статна. От поклонников отбоя нет, зато ни одного брата, чтобы встать на её защиту. И вот один весьма настырный малый, отвергнутый ею, решил воспользоваться беззащитностью девушки и силой заставить её выйти за него замуж. Только не на того напоролся. Ох, помню, как бедного Рейнхольда привели всего окровавленного. Я его тогда всю неделю выхаживала. Он получил свою порцию ран, но обидчика заколол. Насмерть.       И для красочности слов, Хильда сделала резкий выпад сервировочным ножом, протыкая невидимого противника.       — А потом, — продолжила она, раскладывая на стол тарелки, — Рейнхольд стал заметно угасать, а с ним и жизнь в поместье Пьель. Никакие снадобья и лекарства не помогали ему от болезненных спазмов. Такое любого лишит всех радостей жизни.       Эллаира молчала, обдумывая про себя новую информацию о графе. Она понимала, Хильда не может быть беспристрастной в отношении Рейнхольда, но она пока что была единственной, кто пролил свет на его тёмную душу.       — Прошу вас, — домоправительница, отбросив все приличия в сторону и взяв Эллаиру за руки, со слезами на глазах пробормотала: — Спасите нашего дорогого графа. Моё старое сердце не врёт. Вы оказались здесь неспроста. Мои молитвы были услышаны и вы явились к нам в трудный час. Моему мальчику нужна ваша помощь…       Внезапно женщина отпустила руки и, бросив слегка обеспокоенный взгляд на дверь, поспешила вытереть слезы и придать себе привычный добродушный и наивный вид.       — Рейнхольд, ужин будет подан в восемь…       От одного имени того, кто сейчас находился позади неё у Эллаиры мурашки забегали по коже. О, отцы! Как долго он там стоял, прежде чем показаться им с Хильдой? Смущение охватило девушку с головы до ног, но безупречное воспитание всё же заставило её развернуться и отвесить короткий книксен в знак приветствия. Взгляд, однако, благоразумно оставался изучать пол.       Хильда тем временем продолжила:       — Позвать мне за Саймоном, чтобы помог вам переодеться?       — Да, пожалуй, — ответил граф, сверля глазами молодую особу. — Пусть приготовит ванную через полчаса.       Поклонившись, Хильда покинула обеденный зал. Эллаира, воспользовавшись случаем, тоже поспешила удалиться, но её остановил холодный голос:       — Не могли бы вы пройти ко мне в кабинет?       Сердце девушки ухнуло в пятки, но не смея перечить хозяину дома, она послушно направилась вслед за ним.       — Прошу, садитесь.       Граф не удосужился указать, куда именно Эллаире стоит сесть, поэтому на всякий случай девушка заняла стул как можно дальше от него. Сам Рейнхольд явно не находил себе места. От былого самоконтроля, что он умело демонстрировал при Хильде, не осталось и следа. Отойдя от камина он перешел к окну, от окна к камину, при этом бросая короткие взгляды на гостью. Граф пребывал в степени крайней возбуждённости, заставляя Эллаиру чувствовать себя весьма неловко.       Подойдя, наконец, к девушке, Рейнхольд сообщил, не скрывая недовольства в голосе:       — Вижу вам стали известны нелицеприятные детали касательно моей болезни…       — Хильда здесь ни при чём, — поспешила заверить его Эллаира прежде, чем гнев графа обрушится на невиновного. — Я сама пришла к данному умозаключению.       — Признаться, мне право всё равно, сами ли вы додумались до оного, либо же кто-то из моего окружения имел неосторожность сболтнуть лишнего. Результата это не меняет. Дни мои сочтены и вот, что я вам скажу. Мне глубоко плевать на всех и вся. Мне не нужны ничьи привязанность, жалость и тем более слёзы. Надеюсь, я достаточно ясно изъясняюсь?       Эллаира всё прекрасно понимала: граф не потерпит ни малейшего проявления снисходительности в отношении себя. Только к чему весь этот разговор, если есть хоть малейшая возможность его вылечить?       — Не кажется ли вам, что вы немного опережаете события? — посмела она высказать свою мысль вслух.       Рейнхольд лишь горько усмехнулся, отходя снова к камину. Его молчание дало Эллаире возможность продолжить попытку урезонить упрямого графа.       — Почему вы мне сразу не рассказали о своей болезни? Почему вместо того, чтобы занять меня действительно нужным делом, заставили делать бесполезные снадобья, которые вам ничем не помогут?       — Потому что не смогу вынести ещё одну неоправданную надежду!       Грудь графа вздымалась от участившегося дыхания, глаза сверкали от нескрываемого гнева.       — Думаете, я жалок, раз так быстро сдался? Вам неведомо, каково это — обретать надежду и смотреть, как она разбивается в пух и прах об острые скалы непреложной истины. Снова и снова. Снова и снова. На протяжении вот уже скольких лет. Я неизлечим, Эллаира, неизлечим!       Взгляд Рейнхольда постепенно становился отрешенным.       — Молю отцов, чтобы вам никогда не случилось познать всю глубину отчаяния, что является моим компаньоном все эти годы. Я не из тех людей, что могут притворяться, будто вокруг царит праздник в то время, как за стенами города пылает война. Одаривать всех фальшивой радостью и счастьем, тогда как внутри лишь пустота. Так что забудьте все то, о чём вам поведала Хильда. Того человека больше нет. Остался лишь тот, кто давно свыкся с мыслью о свой скорой кончине, так что поберегите ваши доводы и убеждения для того, кому они могут пригодиться. Единственное, с чем я не могу смириться, не потеряв при этом окончательно рассудок — это головные боли, что мучают меня каждую ночь. А потому, Эллаира, откиньте в сторону любые мысли о возможности излечить меня от смертельного недуга и сконцентрируйтесь на поиске средства от болей.        Девушка потупила взгляд. Сама её природа противилась любым признакам малодушия и меланхолии, но Рейнхольд прав. Она не знает о нём ничего, не знает, через что ему пришлось пройти, чтобы в итоге оказаться там, где он есть и стать тем, кем он стал.       — Для человека, не жалеющего ничьей близости вы, тем не менее, глубоко засели в сердцах некоторых людей, — сама не зная зачем, пробормотала Эллаира.       Рейнхольд стиснул челюсти и обернулся вполоборота.       — Хильда, например, — продолжила Эллаира, не встречая пока протестов со стороны графа. — Вы для неё как родной сын. Сирил, даже не представляю его жизнь без ваших приказов.       Граф продолжал хранить молчание.       — Леди Кристина, — уже почти шёпотом сообщила она. — Полагаете, они не будут лить слезы по вам?       — А вы, Эллаира?       — Я? — Девушка опешила.       — Вы. — Граф сделал шаг вперёд и выжидательно посмотрел в разноцветные глаза собеседницы. — Сможете ли и вы стать одной из тех, кто будет лить по мне слёзы?       — Нужны ли они Его Сиятельству.       Эллаира издала лёгкий смешок, пытаясь замять неловкую ситуацию и обернуть всё в шутку, но граф оставался серьёзен.       — Все имена, упомянутые вами, возможно и огорчатся моему уходу, но это их забота. Их волнения меня нисколько не трогают. Но вы… Вы единственная, кто по непонятным причинам заставляет меня переживать.       Теперь Рейнхольд находился от неё лишь на расстоянии вытянутой руки. Карие глаза внимательно исследовали каждую черту на лице Эллаиры, то ли в попытках запечатлеть их в памяти, то ли в попытках понять, что в них такого особенного? Склонившись к ней ещё ближе, он продолжил:       — Каждый раз, как вы покидаете пределы моего поместья, я не могу найти покоя, зная, что вы непременно увязнете в очередной глупой авантюре. Ваше отсутствие наполняет собою эти стены и вопит во всеуслышание. Каждый вечер я считаю часы, минуты до вашего прихода в свою комнату, дабы лицезреть ваш лик и насладиться ароматом вашей кожи, ваших волос.       С этими словами тонкие пальцы графа прошлись по вьющимся локонам Эллаиры, заставив ту на миг затаить дыхание.       — Теперь я сам терзаюсь болью, зная, что каждый день вы подвергаетесь риску, что в любой момент вас может не стать.       Девушка резко поднялась со стула и поспешила увеличить расстояние между графом. Грудь её высоко вздымалась от участившегося дыхания, щёки горели, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Не ожидала она такого поворота в разговоре о смерти.       Рейнхольд продолжал стоять возле покинутого ею стула. Во взгляде его читалась печаль и, возможно, раскаяние за излишнюю откровенность.       — Прошу прощения, если слова мои вызвали у вас дискомфорт и тревогу. Надеюсь, ваша отчуждённость ко мне, которую я сам испытываю в отношении названных вами людей, поможет вам забыть этот неприятный для вас разговор.       Отвесив лёгкий поклон, Рейнхольд поспешил удалиться.       Эллаира же, оставшись наедине с обуревавшими её мыслями и чувствами, пыталась разобраться во всём, что ей только что довелось услышать. Особенно в последних словах графа. Как же бы Эллаире хотелось, чтобы граф оказался прав, чтобы она действительно ничего к нему не чувствовала. Было бы намного проще. Девушка усмехнулась своим мыслям. Поэтому Рейнхольд и пытается отгородить себя ото всех — так проще.       В тот вечер хозяин дома отдал распоряжение не беспокоить его, а потому внезапный стук в дверь заставил его недовольно нахмуриться.       — Эллаира?       Её бы он ожидал увидеть последней после их недавнего разговора.       Присев в книксене и обменявшись, как полагается этикету, взаимными любезностями, девушка продолжила стоять на пороге, явно ожидая приглашения. Рейнхольд был застигнут врасплох и не был расположен принимать у себя ночную гостью, как бы ему на самом деле этого ни хотелось. Он готовился ко сну и теперь стоял перед ней в одной сорочке и брюках. Эллаиру, по всей видимости, неподобающий облик графа нисколько не волновал. Видя, что гостья уходить не собирается, граф открыл дверь пошире и предложил ей войти.       — Желаете что-нибудь выпить? — осведомился он у неё, так, приличия ради да и попросту не зная, чем ещё заполнить неловкую паузу.       — Нет, благодарю, — коротко ответила Эллаира. Взгляд её при этом невольно пробежался по расправленной постели, но тут же нашёл на чем зацепиться — висевшая на стене картина, писанная маслом в стиле декаданс, хоть и не могла передать все краски в неровном свете пляшущего в камине огня, все же смогла стать любопытным пристанищем для пары разноцветных глаз.       — Её нарисовала моя мать, — сообщил Рейнхольд заметив, куда обращён взор его гостьи. — «И золотом осыпалась листва» — так она называется.       Эллаира лишь молча кивнула. От картины веяло унынием, осенним холодом, смертью. Слегка поёжившись, девушка отступила к камину, неосознанно пытаясь найти в его тепле спасение от столь тёмных мыслей. Рейнхольд продолжал молча наблюдать за ней. Он понимал, как глупо и опрометчиво поступает, позволяя себе получать удовольствие от её присутствия и близости. Знал, что стоит девушке оказаться в поле его зрения, как взгляд его тут же неотрывно следит за ней, изучая каждый её жест, мимику, грацию.       Ситуация начала угнетать хозяина поместья своей неловкостью. Рейнхольд устал и хотел поскорее оказаться в постели, но присутствие девушки не позволяло ему воплотить столь заветную мечту в реальность. Взять и выставить её вон — возможно пару дней назад он бы так и поступил, но не сейчас.       — У вас ко мне неотложное дело? — решил он нарушить затянувшуюся тишину.       — Нет, — Эллаира покачала головой, продолжая осматривать внутреннее убранство графской опочивальни и избегая взглядом её обитателя.       Рейнхольд, если и был удивлен странным поведением ночной гостьи, то виду не подал. Сказывалась усталость. Дав Эллаире еще пару минут на раздумья и возможность все же объяснить причину того, что привело её сюда, граф в итоге произнёс:       — Если позволите, то мне бы хотелось прилечь. День выдался тяжёлым. Завтрашний не сулит особо радужных перемен.       И дабы не показаться чересчур грубым, выдал некое подобие улыбки.       — Прошу, милорд, — Эллаира провела жестом по направлению графского ложа. — Не обращайте на меня внимание и прилягте. Позвольте мне сегодня просто тихо понаблюдать за вами.       На этот раз Рейнхольд не смог сдержать изумления.       — Понаблюдать?       Эллаира слегка кивнула.       — Может быть мне удастся рассмотреть какие-нибудь новые, неизвестные доселе ни вам, ни мне симптомы.       — Неужели это столь необходимо?       — Боюсь, что да. — Девушка издала тяжелый вздох. — Вы ведь просили излечить вас от головных болей. Возьмемся за вас всерьез.       Граф лишь усмехнулся, но спорить не стал. От усталости он уже валился с ног. Странную он приютил у себя незнакомку, но компания её от этого не становилась менее приятной.       Взобравшись на кровать и подложив руку под подушку, Рейнхольд тут же провалился в сон.       Эллаира сняла с полки книгу, привлекшую её внимание, и заняла место в кожаном кресле подле камина. Языки пламени отражались в её разноцветных радужках. В комнате воцарилась тишина, прерываемая разве что потрескивающими поленьями.       Её столь внезапное появление в покоях хозяина дома объяснялось тем, что девушке хотелось узнать, сможет ли она побороть свою робость и волнение, что охватывают её каждый раз в присутствии графа. Если она поставила своей целью его излечить, им нужно постараться установить более доверительные отношения. И Эллаира решила начать с себя.       Медленное, детальное повествование книги постепенно приводили её чувства к состоянию спокойствия и безмятежности. И так же медленно, минута за минутой, час за часом она привыкала к близости Рейнхольда.       Девушка целиком и полностью погрузилась в чтение, когда вдруг внезапно раздавшийся голос вырвал её из вымышленного автором мира.       «Эллаира, прошу…»       Девушка обернулась, уверенная, что граф очнулся, но тот продолжал лежать на кровати с закрытыми глазами.       «Не уходите. Останьтесь…».       Рейнхольд разговаривал во сне. Медленно встав с кресла, Эллаира направилась к ложе графа.       «Эллаира…».       Впервые в его голосе не слышались столь привычные надменность и чопорность, но какая-то отчаянная мольба, заставившая девушку снова испытать жалость и беспокойство за судьбу молодого человека. Губы его сомкнулись в тонкую нить, брови сошлись у переносицы. Рейнхольду явно снилось что-то неприятное. Он резко дёрнулся, но тут же расслабился.       «Не уходите», — теперь уже едва слышно прошептал он.       Девичья ладонь потянулась к графу, но застыла в нерешительности в паре дюймов от его лица. Отбросив все сомнения в сторону, Эллаира все же прикоснулась к холодной щеке графа.       — Я здесь, — прошептала она в ответ, — с вами. Я никуда не уйду. Спите, милорд, спите крепко. Я найду способ вас излечить. Обещаю.       «Даже если ради этого придётся идти наперекор вам», — завершила она мысль уже про себя.       Эллаире хотелось верить, что действует она лишь из-за профессиональных побуждений. Вот только слова, столь опрометчиво сказанные Рейнхольдом, никак не хотели покидать её мыслей. Может она слишком осторожна, что не замечает очевидного?       Она только начала узнавать все грани этого непростого человека, начала учиться его понимать. Но хватит ли у неё сил бороться за его жизнь тогда, когда сам он уже сдался?       Тонкие девичьи пальцы смахнули черную прядь с графского лба и, склонившись, Эллаира запечатлела на нём невесомый поцелуй, позволяя своему сердцу немного оттаять и раскрыться для нового, неизведанного доселе чувства.