Чемоданы

В Одесском по классике пятизвёздочном отеле ты просыпаешься от холода. Светает. Небо наливается серым. С пару минут не можешь отделаться от мысли, что оно нависает слишком низко, словно желая придавить к земле-матери. Кашляешь в кулак. Прохладный ветер раздувает занавески, что прикрывают выход на террасу. Дождь лениво стучит по козырьку лоджии. Веет надвигающейся осенью. Одноместный номер пахнет пряной лавандой и дешёвым алкоголем из мини-бара, а ещё одиночеством. А ведь ты уже и забыл, каково это — когда годы сливаются в один большой, бесконечно тягучий, и тебя никто не ждёт дома, и ты никого не ждёшь. От нечего делать ты решаешь пробежаться вокруг отеля, к счастью, дождь ночью был не сильный и луж не осталось. И надеваешь серую футболку, а не чёрную. В тон твоему бессмысленному состоянию сейчас. Ты правда любишь её и готов ради неё на всё. Ты веришь ей, веришь, что, выполнив её просьбу разойтись, позволил ей дышать. И только с этой мыслью ты идёшь дальше. Воздух на улице насквозь пропитан сыростью границы лета с осенью. Выходишь на рыже-коричневую дорогу, пристроенную к зданию отеля, но не бежишь. Останавливаешься посередине и запрокидываешь голову наверх. Пусть проветрится немного от мыслей. Гадаешь, улетели ли уже южные птицы или только готовятся к длительному перелёту. Вот бы и тебе лететь и не думать ни о чём. Бежишь. Бежишь и считаешь что-то про себя, бежишь всё дальше, быстрее. Не замечаешь ничего вокруг, освежающие порывы бьют в лицо. Ты отдельно, мир отдельно. Теряешь счёт времени. Возвращаешься из астрала только, когда слышишь тихое испуганное: — Дан? Ты добегаешь до финишной черты, как вдруг осознаёшь, что имя-то твоё. Резко разворачиваешься, ожидая увидеть молодую девушку, случайно узнавшую тебя, но никак не ожидаешь увидеть её. Моргаешь в надежде избавиться от видения и осторожно, словно крадущийся зверь, подходишь ближе, но женский силуэт никуда не девается, заставляя поверить в то, что он — не галлюцинация. А родной голос ты не узнал сразу только потому, что с утра он немного охрип, да и колебания ветра создали погрешность. Перед тобой Тина. Ошарашенная, тысячу раз напуганная, прижимающая к груди скакалку. Тина в нелепых, 'супер модных' кислотно-рыжих кроссовках. — Боже, — у неё получается только шёпотом, и она срывается с места, с расстояния в два метра врезаясь в твою грудь, — ты здесь. — Тише, кот, — прижимаешь пшеничную макушку к себе, всё ещё не веря и прикосновениям её не доверяя. — Не плачь, я же здесь. От шока она выплакивает всё, что осталось. Ты даже не уверен, что это всё она, ведь дождь полил с новой силой. Скакалка мокнет на обочине. И ты буквально насквозь видишь, как у девочки спустя какое-то время что-то щёлкает в голове. Как вертятся шестерёнки, высчитывая сложнейшие матформулы, и в конце концов она отстраняется от тебя, недоверчиво щурясь. — Зачем ты здесь? — у тебя внутри холодеет от её взгляда, и ты не понимаешь, поверит ли она в случайность. — Следил за мной? Дан, я же просила только об одном, неужели… Больше всего на свете тебе хочется заткнуть эту женщину, что за считанные секунды придумывает себе удивительно закрученную драму. И единственный совет, который можешь дать ей ты, — не думать вообще. — Эй, — она шарахается от тебя, но ты успеваешь ухватить её за руку и притягиваешь к себе. Чтобы не убежала. — Пойдём во двор, раз уж встретились? Я клянусь, это случайность. Я не следил за тобой, хотя, признаюсь, встрече рад. Успокаивайся, солнце. Тина косится недоверчиво, но все же она слишком скучала, и скрывать, что тоже рада, не может. Поднимает с земли скакалку и взглядом соглашается увести себя. А ты заранее догадываешься, что потом она обязательно по-доброму поворчит, что ты лишил её утренней тренировки, потому что ты уводишь её в отельный бар. — Латте будешь? — ты знаешь заранее, и Тине не требуется отвечать, а вдобавок заказываешь ещё и тирамису. — Ага, — она зачем-то всё же отвечает и плюхается на бирюзовый диванчик неподалёку. Через десять минут Тина осторожно помешивает приготовленный мальчишкой-барменом кофе. На тебя глаза не поднимает, но неосознанно всё же посматривает, вызывая грустную усмешку. — Ну что? Веришь мне, что это всё случайно вышло? — и девочка хмурится, признавая поражение. — Почему-то верю. Тина ложится тебе на грудь, вытягивая ноги, устраивая их на стеклянной столешнице. — Хочешь, плечики помассирую? — она прижимается ближе в ответ и удовлетворённо улыбается, как только твои руки начинают работу. Тебе не требуется много времени, чтобы понять, что эта встреча — твой отчаянный, спасительный глоток воздуха, когда, казалось бы, ты уже почти залёг на дне. Эта встреча — самая счастливая случайность в твоей жизни. Потому что вы долго сидите около ресепшна, а после перебираетесь на залитую утренним дождем террасу. Вы болтаете обо всём и ни о чём. Тина рассказывает о новых проектах с увлечением, а ты готов слушать даже о них, только бы это не кончалось. Заранее зная, что это обязательно как назло скоро кончится. — Знаешь, как мне хорошо сейчас? — Кароль, разлегшаяся в гамаке, медленно потягивала давно остывший латте, украденный с собой. — Прямо слишком хорошо, Дан. Чувствую себя обласканной на год вперёд кошкой. Она просто делится мыслями. Тебе от этих мыслей больно. Ведь такое вот 'на год вперёд' не может быть нормальным в твоём понимании. В любом человеческом понимании. Неужели ей не хочется простого мужского тепла чуточку чаще, чем раз в сотню лет? Что вообще кроется в этой мольбе 'разойтись, если будет нужно'? Где, блять, адекватная причина этому выстраданному 'разойтись'? — Тин? — и замолкаешь, задумываясь, как поставить вопрос правильней, чтобы не спугнуть расслабленную атмосферу между вами. — Почему ты так? Ты же такая девочка, казалось бы, создана для подобной нежности… почему ты попросила разойтись тогда? Почему… Ты обрываешься, замечая в её взгляде не то, что ожидал. Вообще не ту реакцию, к которой готовил себя. Тина не закрывается, не погружается в себя и даже не думает о том, что ты спросил что-то лишнее. За эти месяцы она нашла себе оправдание, объяснение непонятного ей ранее порыва и смирилась с ним. Только былая детская искринка затухает; Тина смотрит по-взрослому снисходительно. Словно придумывая, как можно объяснить тебе, сохранив при этом ту вашу ауру спокойствия и безмятежности. Словно желая телепатией передать, что Она хочет вспоминать, как хорошо ей было в твоих так наивно согревающих объятиях, когда не нужно было спешить ни на работу, ни просто в вечно несущийся поток людей, лишь бы не быть одной. Она хочет рисовать тебя по памяти, вспоминая крошечные детали, не подглядывая, как если бы ты сидел рядом. Она хочет вспоминать, как просыпалась и видела твои преданные сонные зрачки, И она абсолютно точно не хочет выходить из излюбленного состояния полёта, зная, что оно эфемерно, но надеясь сохранить его как можно дольше. Просто за эти глупые семь лет она так привыкла жить не моментом, а воспоминаниями, что по-другому уже не получается. По-другому не воспринимается. И ты не вправе её в чём-то обвинять, и ты не вправе её чему-то учить. — Я не хочу, чтобы наши случайные моменты, которые мы любим и правда ценим, стёрлись повседневностью, понимаешь? — наконец выдаёт Тина и встаёт с гамака, садясь рядом с тобой, ладонью расправляя складки на футболке. — Я хочу любить и быть любимой, а это возможно, только когда тебя нет рядом. Ты пропускаешь момент, когда Киев-Кишинёв становится не расстоянием, которое ты преодолеваешь как можно скорее, а единицей измерения, за которую нельзя заступать. У вас обоих было плохо с физикой, но почему-то это условие в голове укладывается сразу, не требуя дополнительных объяснений. И только теперь ты готов покорно его принять, не споря, не утопая в поиске причин. Проверяешь каждые две минуты телефон, фиксируя время в ожидании её сообщения о приезде. Волнуешься, когда переваливает за полночь. Если бы что-то произошло, тебе бы обязательно позвонили, ты в этом уверен. Не успеваешь сильно погрязнуть в своих мыслях, как из прихожей послышались звуки поворачивающихся ключей. Подлетаешь к двери и помогаешь ей раздеться, счастливо наблюдая за каждым Тининым движением. Освободившись от лишней одежды, она причёсывает твои кудри и тянется за поцелуем. — Забыла? — гладишь поясницу, пока девочка в твоих руках покорно кладёт голову на ключицы и крепко-крепко обнимает. — Может, почаще тебя на концерты отпускать, после них ты всегда очень любвиобильная. — Устала очень, прости, — извиняется, ныряя холодными ладошками под твою домашнюю футболку. Ты сам едва ли не мурчишь от воцарившейся нежности, но накормить её определенно стоит. Она неохотно гоняет ложкой небольшие квадратики картофеля в бульоне, пока ты пытаешься уловить её изменения. Они настолько явные, что тебе становится страшно. За неё в первую очередь. — Как концерт? — не справляешься со своими догадками и решаешь сделать контрольный выстрел, чем убиваешь самого себя. Возможно, если бы не твоё любопытство, вы продержались бы ещё какое-то время. — Я долго думала, Дан, — она оставляет ложку в покое, но глаза всё ещё мучают содержимое тарелки, — нам нужно разъехаться. Ты резко натыкаешься глазами на два ярких чемодана, стоящих в углу вашей съёмной квартиры. Откровенно говоря, ты не рассчитывал, что когда-нибудь придёт их время. Но не выполнить одно-единственное обещание, которое она взяла с тебя за несколько лет ваших отношений, ты не можешь. Они стоят здесь с самого первого дня после вашего переезда. Собирались несколько раз в порыве истерик, разбирались под тихие признания. Их судьба была заранее предопределена — они не могли стать билетом в счастливую жизнь. Прямо как жёлтые тюльпаны — вестники разлуки. — Я настолько люблю тебя и это чувство внутри меня, — Тина поднимает свои хрустальные глаза, и тебе кажется, что, если она моргнет, все воды Мирового океана окажутся на её румяных щеках. — Я хочу любить тебя, даже если ты возненавидишь меня за этот поступок. Хочу, чтобы ты навсегда оставался таким идеальным образом в моих воспоминаниях. Сдаёшься, когда она приносит твою-её-вашу рубашку, аккуратно сложенную и пахнущую чем-то по-утреннему свежим. Роняешь на неё две солёные капли и тут же накрываешь их рукой. Наверх она кладёт свою, сжимая твои пальцы. Ты понимаешь, что это — не очередной скандал, о котором она поет в песни. — Даничек, — садится перед тобой на колени, убирая рубашку в стопку к остальным вещам. Тянет ладошки к твоим щекам, вытирая мокрые дорожки большими пальцами, как делал обычно ты. — Прошу тебя, пожалуйста… Целуешь пальцы ее рук, она улыбается от лёгкой щекотки, но не прекращает беззвучно лить слёзы. Разводишь колени — и она сама льнёт к тебе, заливая солью сердце, кричащее в отчаянии где-то под ребрами. Узнаёт в переписке твой номер в отеле и обещает заглянуть после концерта. Ко всем её выступлениям после того дня ты относишься скептически, совершенно им не доверяя. На твоё удивление она возвращается весёлой и совсем не такой, как в прошлый раз. Сердце успокаивается, делая сокращения не такими частыми. По привычке показывает тебе фотографии подарков и делится эмоциями, бодро жестикулируя перед твоим лицом. — Хочу потанцевать с тобой, — выдаёшь на одном дыхании, дождавшись конца её монолога. Тина смотрит на тебя растерянно, но соглашается, кивая головой. Почему-то включает «Эхо любви» на своём телефоне и кладёт твои руки на нужное место на своём теле. Вы двигаетесь плавно, рассматривая вдали ночное море. Её лёгкое летнее платье взлетает от дуновения ветерка, как и твои чувства к ней. Тебе кажется, что от переполняющей любви к ней твоё сердце разорвётся на миллион осколков, и, увидев это, Тина заберёт себе один на память. Поёшь про себя песню, уверенный в том, что она сейчас думает о том же, о чем и ты. И ты заранее знаешь ответ на своё невысказанное «а может?», поэтому крепче обнимаешь её, не имея понятия, что будет дальше. А дальше вы встречаетесь в той же Одессе спустя таких же мрачных полгода. Шесть бесконечно долгих месяцев, в которых ты жил снами о вашей новой встрече. — Что-то ты зачастила сюда, — снимаешь капюшон и очки, встречая её у входа в отель. Зовёшь с собой в студию звукозаписи, подкупая новыми знакомствами с хорошими музыкантами. Она тут же соглашается, отдавая рюкзак какой-то милой девушке. Ты не обращаешь на неё никакого внимания, не запоминая даже имя. Хорошо справляешься с задачей актёра, отыгрывая якобы случайную встречу. Ты никогда в жизни не расскажешь ей, что узнавал дни её пребывания в Одессе, меняя свои планы. Ты вообще отменил всё, включая горящие контракты, лишь бы увидеть её хотя бы пару минут. Но ей об этом знать не обязательно. Пусть продолжает верить судьбе и сказкам, у неё это хорошо получается. — Мы гуляли в этом квартале с Салемом, — показывает пальцем в противоположную от вас сторону. — Ты надолго здесь? Могли бы прогуляться, если время есть. — Украду тебя ночью, чтобы нас никто не видел, и ты расскажешь мне подробнее, куда вы там с Салемом ходили, — посильнее сжимаешь ее ладонь в своей руке и начинаешь убегать. Её смех разливается по воздуху, соперничая со звуком ударяющихся о камни волн, на которые ты любил смотреть из окна своего номера. Если бы волны умели смеяться, они бы точно смеялись так же звонко, как она. Тёмной ночью ходите по Греческому парку, минуя колонны и редких прохожих. Тебе кажется, что даже в тёплой яркой курточке она создана для таких живописных мест. Незаметно достаёшь из кармана телефон, чтобы запечатлеть её, снизошедшую с полотен великих художников. Смотришь на вздёрнутый красный нос, целуешь в кончик, пока она посильнее кутается в свой шарф. Греешь её руки, пока Тина рассматривает город, подсвеченный огоньками и фарами машин. Воруешь у неё несколько более серьёзных поцелуев, не желая расставаться. Ведёшь по улочкам, словно по лабиринту своего сердца. Она смеётся от твоих подколов, не признается, что замёрзла с ног до головы, и старается запомнить каждую мелочь. Которую будет прокручивать в голове вплоть до вашей следующей встречи. Ты хочешь её удивить, показать места, в которых она вряд ли была, помочь ей запомнить вас такими искренними и счастливыми. Ты пытался сделать всё, чтобы продлить это эфемерное чувство. Пытался доказать ей, что вместе вам всё-таки лучше. Ты слышал все её новые песни, при встрече не забывал выражать своё мнение, и сегодня, оставшись наедине в студии, она дала послушать тебе фрагмент из новой, которую не слышал практически никто. Но чувство близости и родства пропадает на рассвете, когда вы снова прощаетесь. Ты не можешь её так просто отпустить, но это твоя обязанность. Читаешь эту мольбу в её глазах, больших ясных глазах, которые зажигались этой ночью несколько раз, затмевая тебя и все звёзды на небе своим светом. Тина просит оставаться верным своим обещаниям и, всё ещё стараясь быть сильной, сдерживает застывшие в глазах слёзы. Целуешь дрожащие губы напоследок и выходишь из её номера, громко хлопнув дверью, чтобы хотя бы постараться отрезвить свой рассудок. Но это происходит только тогда, когда ты, отойдя на несколько шагов, слышишь женский плач. Возвращаешься к двери, упираешься в неё лбом и тяжело дышишь какое-то время. Когда-нибудь вам снова станет легко, чувства превратятся в пыль, и летать друг к другу через сотни километров будет незачем. Когда-нибудь, но не сейчас. Через три месяца ты снова покупаешь билеты в полюбившийся город. По зову сердца, не иначе. Ты просто услышал крик о помощи и не смог устоять. На этот раз она встречает тебя, выходя из своего номера. Ты удивляешься такому совпадению, ведь все эти месяцы, хоть и надеялся, ты не искал встречи с ней. Она, после нескольких секунд замешательства, срывается с места и бежит к тебе. Ловишь её, плачущую, и затягиваешь к себе в номер. Она что-то рассказывает тебе о том, как скучала, как решила отдохнуть здесь одна, наслаждаясь вашими воспоминаниями. Не сводишь с неё глаз, когда она, всё ещё не сдерживая накопившиеся слёзы, довольно улыбается, когда касается тебя своими пальчиками. — Мне кажется, что это сон, но ты такой настоящий, — делает из ваших рук замок и присаживается ближе. — Подари мне несколько дней счастья, Тин, — умоляешь, глядя в тихое спокойное море в её глазах. — Без тебя все слишком мрачно в моей жизни. Вам есть о чём поговорить. Вы, каждый сдерживая своё обещание, не поддерживаете связь между встречами. Не боитесь осуждения, рассказывая друг другу самые заветные секреты, накопившиеся за время разлуки. Прерываетесь на поцелуи, от которых болят губы, но вы вряд ли когда-то сможете пожаловать на это друг другу. Ваши встречи повторяются каждые три месяца, периодически сопровождаются слезами и самыми горькими словами о любви. Тебе — мужчине далеко за сорок — хватает этих редких встреч, чтобы не переставать её любить. Ты не можешь перечить, просить чего-то большего. Просто уговариваешь её в очередной раз пройтись по особенному для вас городу. И она соглашается, доверчиво вкладывая свою ладонь в твою руку. Ей тоже нравится такой расклад. Она наполнялась рядом с тобой и ещё свободнее становилась на концертах, не переживая за то, что ее внутреннего ресурса может не хватить. Она действительно чувствовала себя 'обласканной на год вперёд кошкой'. Единственная проблема — потеря времени, когда она настолько сильно привыкла жить вашими редкими встречами. Когда этот факт стал осязаемым, а потребность в тебе ничем незаменимая, она мгновенно согласилась в своей голове на любую бытовуху, которая, как ей казалось раньше, только разрушит ваши отношения. Твой идеальный образ совпадал с реальным, когда она проводила с тобой каждую минуту своего времени. Открывает календарь, чтобы проверить загруженность в течение недели, и тут же ахает от осознания, что она едва ли не лишила себя вашей встречи. Тина обходит за день всю территорию отеля, окрестности и ваши полюбившиеся места. Весенняя Одесса встречает её дождём. Плачет вместе с ним, боясь, что твоему терпению пришёл конец. Она понимает, что всё это время не бегала от тебя, а хотела чтобы её нашли. Чтобы ты отыскал ту маленькую девочку, которой она была рядом с тобой. Ей хотелось, чтобы ты искал с ней встреч, не отпускал так легко и пытался вернуть. Кусает губы, стоя на набережной, и крутит в руках телефон. Боится, что так тяжело только ей, что ты уже давно остыл и поэтому не приехал. Рисует в голове ваши образы, отгоняет все страшные мысли, и наконец-то ищет твой номер, перешагивая через себя и в то же время преодолевая огромное 'расстояние' так быстро и легко. — Дан, — срывается на твоём имени, закрывая глаза. В твоей голове мелькает картинка, как она, закусывая губу, смотрит в окно, зажимая телефон в руках. Или под ноги, на землю, или в лес, что был рядом порой. На любой пейзаж вдалеке. — Тин, всё хорошо? Что случилось? — ты вздрагиваешь, чуть ли не шепчешь ей в трубку, переживая за состояние собеседницы. — Ты где? — захлёбывается в своих слезах, размазывая их по лицу. Тушь течёт. Подумаешь. — В Киеве, — оглядываешься по сторонам, — а ты… Ты в Одессе? — Да, жду тебя, — она постепенно успокаивается, когда слышит твой голос, и до тебя лишь доносятся остаточные надрывы голоса, — И не только в Одессе, Дан. Везде и всегда. В смысле жду. Ты не помнишь, о чем вы тогда говорили дальше. Не помнишь, но телефон выдаёт удивляющие «два часа три минуты», а твои остатки воспоминаний — то, что ты остался доволен. Ты дождался. Дождался того, что теперь красками в твоей жизни станет её подрагивающие уголки губ, её пшеничные пряди на лице, её маленькие трепетные руки. Того, что скорая встреча с парой наполненных красным вином стаканов станет не предразлучной, не полной тоски от будущей пропасти-неизвестности. Станет празднованием нового начала. В которое ты ещё веришь. Того, что жёлтые чемоданы отправятся пустыми под общую двуспальную икеевскую кровать. А в следующий раз вы достанете их для совместного отдыха.