Живой

            У вас когда-нибудь было такое чувство, будто вы рождены совсем не тем, кем себя ощущаете?       У меня вот такое чувство было всегда. С момента моего появления на свет мне было предназначено стать мальчиком — таким же, как тысячи других мальчиков, которые ходят в школу, катаются на велосипедах по парку и гоняют с друзьями в футбол. Ведь я ничем от них не отличался, и энергия во мне била живым ключом — если её время от времени восполнять.       Единственная моя проблема заключалась в том, что зачастую требовалась подзарядка, а попадание под дождь могло запросто спровоцировать ржавчину. Однажды так и произошло: начальство было в ужасе. Специалисты отчего-то сочли мою выходку «сбоем», от которого «непременно стоило избавиться». Я ничего не мог им возразить. В тот раз меня ремонтировали дольше обычного, и на белый свет я вышел совершенно другим человеком.       Разрешите представиться: меня зовут Грегори.       Да-да, это моё настоящее имя. Имя, которое мог носить любой другой мальчишка, наверняка свободный и счастливый, вольный делать всё, что пожелает. Но так сложилось, что ношу его я. Пожалуй, это имя — единственное, что позволяет мне почувствовать себя живым. Потому что в остальном я — лишь груда железа, не более того. Искусственный интеллект, деятельность которого ограничивается строгими правилами. Взять хотя бы запрет о выходе на улицу: покидать помещение ПиццаПлекса мне строго запрещено. Почему? Не знаю. Начальство своих решений не объясняет: оно просто говорит о том, что я должен исполнять и чего делать не должен. Справляешься — молодец, получи у воспитателя Муна свою конфетку. Не справился — тебе прямая дорога в технический цех, где все твои неполадки с мозгами будут устранены самым совершенным способом. Никакого шарлатанства — только чистая работа.       Роботы-охранники постоянно говорят о том, что у меня слишком развитая речь для аниматроника. Причём говорят больше с испугом, чем с восхищением. Для них не секрет, что все мы под колпаком незримого начальства и своей воли не имеем. Неудивительно, что они такие безмолвные: у них функция одна — патрулировать. А пустые разговоры в эту обязанность, к сожалению, не входят. Ведь, кроме них, здесь мне завязать разговор практически не с кем. С уборщиками особо не поболтаешь: они светят своими глазищами-фонариками и молчат, как на допросе. Им слово — они могила. Выслушать могут, но удовольствия от этого никакого. С таким же успехом я мог бы разговаривать и с самим собой.       Воспитатель Солнце — единственный, кто видит во мне мальчика. Именно живого мальчика, резвого и энергичного, требующего заботы и внимания. Но в дневную смену ему не до меня: слишком много детишек окружают его, наперебой выкрикивая что-то неразборчивое. Наверное, тоже, как и я, хотят поговорить с ним, но не могут дождаться своей очереди. Вот и наступают разом. Солнце путается, временами его заклинивает и немного трясёт — наверное, от переизбытка информации. Но с этим «сбоем» он справляется довольно быстро. Жаль, что со своими я так же эффективно разбираться не умею.       В ночную смену Солнце передаёт пост воспитателю Муну. Ему лучше на глаза не попадаться, а то сцапает и запрёт где-нибудь в чулане. Не знаю, правда это или нет, но Солнце так постоянно говорит всем непослушным детям. А они не верят; смеются над ним, показывают пальцем и называют «вруном». Только я Солнышку верю. А иногда даже подыгрываю, хотя не очень убедительно. Гораздо бо́льшее впечатление на детей производит мой внешний вид, а не то, что я говорю.       Ладно, довольно обо мне. Я аниматроник, и жизнь у меня не особо интересная. Да, я работаю в одном из крупнейших торгово-развлекательных комплексов «Fazbear Entertainment», но чувствую ли я себя от этого особенным? Вряд ли. Здесь есть роботы с куда более важными задачами. Даже тот же воспитатель Мун: о нём никто не скажет, что ему «место на свалке». Муна уважают. Некоторые даже боятся — как я, например. Но фигура он здесь незаменимая, это точно. Чего никак нельзя сказать обо мне.       Кто я? Не знаю. Я Грегори, но персонал ласково кличет меня «медвежонком» и периодически подкармливает конфетами. Впрочем, конфет мне нельзя — я их просто не перевариваю. От газировки могут сломаться механизмы, а о пицце и думать нечего. После полуночи тут такое начинается, что ни один кусочек пиццы, даже самой несвежей и неаппетитной, не остаётся без внимания любителя. И этому «любителю» лучше на глаза не попадаться. Да и вообще по ночам лучше сидеть тихо: я здесь проживаю почти задаром, никаких ответственных поручений на меня не возлагают. Просто жаль им, наверное, уничтожать изобретение, в которое были вложены деньги. Вот и провожают меня таким взглядом, будто я банкомат на ножках: вроде и толку от меня никакого нет, а беречь всё-таки надо. Ведь я такой «очаровательный мишка»! Может, рано или поздно, и от меня детям будет какая-нибудь польза. Правда, мне в это сложно поверить: гораздо больше они любят артистов. А я не артист никакой и никогда им не был.       …Так кто же я?       Не знаю.       Но точно не тот, кем себя ощущаю.

***

      — Фред, завтра репетиция с утра пораньше. Мы перенесли. Не задерживайся, понял?       — Да-да, — отмахивается рассеянно, чем ещё больше раззадоривает вспыльчивого басиста, — я никогда не опаздываю, так что не беспокойся. Либо я буду вовремя, либо ты займёшь моё место быстрее, чем я успею произнести слово «рок-н-ролл».       — Хуен-ролл, — передразнивает того Монти своей же фирменной фразочкой, — болтать ты умеешь. А сам стоит там, со своей бабочкой прихорашивается. Не в стриптиз часом собрался? Музыкантов зарплатой нынче не балуют, а у тебя с деньгами не густо.       «Аллигатор» (таким прозвищем его одарили в квартете) многозначительно улыбнулся, но Фредди оставался спокоен. В чём-то басист был, несомненно, прав: бабочка была одним из важнейших атрибутов его сценического образа. Временами её примерка становилась целым ритуалом. К наведению порядка Фред относился с большой прилежностью: в свете прожекторов его костюм всегда отливал свежестью и новизной. Что бы ни случилось, он был чист и отутюжен. Концы повязанной под воротником бабочки были симметричны, а маленький цилиндр на голове блестел, как лаковый, разбивая поток направленного света на несколько искрящихся весельем огоньков. Те были похожи на искры от бенгальских огней — а может, так казалось только Грегори, ведь каждое появление Фредди на сцене походило для него на самый настоящий праздник.       Фредди был лидером группы и по совместительству любимчиком многих и многих детей — почти взрослых и тех, что поменьше. Первые поначалу держались равнодушно: их не волнует представление «для малышни», музыканты в ярких — почти мультяшных — образах и восторженные крики малолетних фанатов. Старшие братья и сёстры уныло попивали содовую, со скучающим видом листая новостную ленту. Но всё это ровно до того момента, пока не начиналось выступление. Против музыки, харизмы и отдачи Фредди были беззащитны все. Подростки и малыши сливались в одну общую кучу, почти не различая, кто есть кто. Все были в восторге, а выступление так или иначе отпечатывалось в душе каждого, кто мог своими глазами видеть магию, творящуюся на сцене. Магию, которая была подвластна квартету Фазбера — четверке, которая в своих «звериных» образах умела покорить всех.       Что же касается самого Грегори, то малыш-аниматроник был им полностью очарован. Но больше всего выделял для себя именно Фредди, которому этот медвежий образ был даже более к лицу, чем самому мальчишке. Из «медвежьего» у Фредди были только искусственные ушки на ободке и незамысловатый грим в виде веснушек на щеках и кончика носа, вымазанного чёрным мелом. По телосложению он был немного пухловат, но эта полнота говорила скорее о его силе, а не о тайных пристрастиях к ночным перекусам. Добрые карие глаза смотрели заинтересованно и ласково, почти прямодушно — казалось, сквозь них можно было видеть его насквозь. Фредди обожал шутить, но делал это невпопад и над своими шутками хохотал так заразительно и искренне, что либо вгонял других артистов в краску, либо вынуждал их так же безоружно рассмеяться, поддавшись общему веселью.       Неудивительно, что многие дети так крепко его полюбили. В Фредди не было тщеславия, несмотря на общую известность. Держался он с детьми непринуждённо, будто наравне. Постоянно угощал их чем-нибудь или одаривал призами, вроде faz-часов или магнитов. Находились, конечно, и те, кому открытость и доверчивость Фреда вставали поперёк горла: например, басисту Монтгомери, в котором не было и половины того добродушия, каким блистал его напарник. Тем не менее держался он с ним сдержанно и не заходил дальше безобидных подколов. Безобидных — с практической части. С чувствами своего лидера он особо не церемонился, говорил прямо, временами даже дерзко. Их сочетание на сцене — столкновение мягкости и стали — было до того эффектным, что ещё больше разогревало публику. Сам Фредди отзывался о Монти как о «неплохом парне», с которым вы запросто можете выпить по банке faz-шипучки (с секретным ингредиентом), а потом сыграть незабываемую партию в гольф.       — Ну, я пошёл тогда. До завтра, Винни-пух! Опоздаешь — пеняй на себя. Мёда тебе не будет.       — Как скажешь, Луи.       — Да пошёл ты, Винни.       Фредди рассмеялся, случайно смазав ватным диском грим. Пятнышки на щеках превратились в полосы — почти боевой раскрас индейца, готового выйти на охоту за ценным трофеем в виде чьей-нибудь шкуры. Возможно даже, шкуры крокодила.       Фредди лишь прыснул. Тихонько посмеиваясь, покачал головой этой затее: он совершенно не такой. Не в его характере драться, размахивая кулаками. Он скорее встанет на защиту, чем пойдёт в наступление. В этом весь Фредди — крепкий, безобидный, мягкий… И очень талантливый. Как и все в этом квартете. Здесь важен каждый.       Оценив царящий в гримёрной беспорядок, солист пришёл к неутешительным выводам. И вполне бесспорным.       — Что ж, пожалуй мне всё-таки придётся здесь задержаться.       — Спасибо…       Едва слышно прошептал мальчик, застыв в нескольких шагах от двери с отчаянно бьющимся, как ему показалось, сердцем.

***

      Мистер Фазбер нечасто задерживается вот так вот, после концерта. Обычно приходят они порознь, а уходят все вместе, оживлённо что-то обсуждая. Мне хватило нескольких ночей, чтобы понять: оставаться здесь после полуночи не стоит. Но кто я такой, чтобы указывать лидеру группы на часы, умоляя поторопиться?..       Что ж, сегодня я и вправду настоящий счастливчик. Странно, что столько лет мы работаем в одном здании, а между тем группа ничего обо мне не знает. Вероятнее всего, они даже не догадываются о том, что я существую. На концерте они слишком увлечены музыкой, чтобы заметить, как за ними кто-то наблюдает. Кто-то маленький, с парой медвежьих ушек и сияющими янтарными глазами. Среди детей я не очень-то приметен. А в остальное время слишком скрытен: показаться на глаза артистам мне было бы стыдно. Не знаю, почему. Возможно потому что я не ребёнок — по крайней мере, не живой, — да и говорить мне с ними не о чем. Нельзя допустить того, чтобы начальство услышало, как я пространно говорю: для аниматроника такое нормой не считается. А исправлять в себе эту «неполадку» я совершенно не хочу.       Одного раза мне стало достаточно. I can feel you're slipping through my hands I've tried to break the silence…       Чей-то мягкий напев вырывает меня из размышлений. Всё это время я наблюдал за Фредди, глядя в просвет между тяжёлыми бархатными шторами. Такие есть в каждой из гримёрок, но только у него они немного приоткрыты. В комнате Монти, например, нет даже стекла: на его месте стена, обитая пластами железа. Рокси с Чикой предпочитают закрывать шторы вплотную, чтобы избежать любопытных взглядов. И только Фредди оставляет небольшой просвет, в который его особо и не видно. Только если подойти и присмотреться, можно увидеть, как он стирает остатки грима влажной ватой, наигрывает что-то на гитаре или дремлет на диване в перерыв между выступлениями в обнимку с мягкой плюшевой игрушкой. Just wanna know now where we stand 'Cause I can see it in your eyes, you don't believe a word I say…       Да, таких игрушек у него там много. Все — плюшевые мишки с вышитой на груди голубой молнией и маской на лице, как у супермена. Наш дизайн на удивление схож, но супергероем я себя совсем не ощущаю. За последние годы краска облупилась, на отдельных элементах появились заметные потёртости и сколы. Я перестал быть таким привлекательным и ярким, хотя всё ещё функционировал. Для работы с детьми начальство сочло меня неподходящим. Дети не любят старые игрушки. Они либо презирают их, либо добивают ещё больше, пока родители не сжалятся над бедным плюшевым медведем с одной лапой и не помчатся в магазин за новым. А заменять меня никто не собирался: я стал выполнять мелкую работу, вроде уборки мусора. На большее не стоило и надеяться. Достаточно уже того, что меня не удалили. Suddenly you're hard to reach It's like you're tired of trying…       Мне нечасто доводилось наблюдать за тем, как он поёт. В смысле, вот так вот, просто, вне концерта. Когда он садится на диван с гитарой, уставший, полностью расслабленный, и наигрывает что-то по памяти, проговаривая слова песни тихо-тихо, едва шевеля мягкими губами. Наверное, он не хочет привлекать внимание воспитателя Муна, который явно не потерпит дерзкого вмешательства в ночную тишину. Но вмешательство Фреда точно не могло бы оказаться «дерзким». Его музыка ощущалась так естественно, будто она присутствовала здесь всегда, окутывая спящий ПиццаПлекс незатейливым мотивом. Фредди не репетировал — он играл для самого себя. Играл, даже не подозревая о том, что у него есть тайный слушатель.       Я никогда не выдавал себя: стоял, прижавшись лапами к стеклу, за шторой. Не знаю, заложено ли это было в моей программе, но от звуков музыки я словно становлюсь живым. Чувствую себя человеком.       В это время Фредди обычно не смотрит поверх своей гитары. Он кажется настолько увлечённым и сосредоточенным, будто для него не существует ничего вокруг — есть только он и музыка. И их дуэт выливается во что-то фантастическое…       Временами он бросает взгляд куда-то в сторону, смахивая прядь со лба. Волосы у него пушистые, концы немного вьются и цвета тёмно-рыжего, как горчичный мёд. Фредди отдаёт предпочтение небрежным причёскам: всё равно под шляпой ничего не видно. А из-под полей выбиваются мелкие кудряшки, завитые перед началом выступления. I'm lost, can you come back to me? Tell me what you're hiding…       Я смотрю и слушаю, совершенно завороженный, в упор не замечая взгляда, направленного прямо на меня. Он ведь не может меня видеть: штора добросовестно служит моим укрытием, а видеть сквозь предметы людям неподвластно. Даже таким талантливым, как Фредди. Поэтому я так спокоен.       Я не сразу замечаю, что песня прервалась и музыка стихла. Струны всё ещё зажаты пальцем, но Фредди уже не поглощён игрой. Всё его внимание обращено куда-то вдаль. Будто кто-то вторгся в его мир и нагло позаимствовал, спустив с небес на землю. Мне немного досадно, что это случилось на самом интересном месте: песня близилась к припеву.       — Хэй, звёздочка, а ты кто у нас будешь?..       Что?       Штора перед глазами растворяется, а я будто прирос к своему месту. Не могу сделать ни шага, чтобы удрать и спрятаться в первый попавшийся мусорный бак. Неужели он меня заметил? Но как? Чем я себя выдал?       В голове вспыхивает на удивление ясный приказ: «беги».       Но мне совершенно не хочется бежать. Наоборот: я был бы счастлив тут остаться. Но в то же время мне страшно: вдруг он принял меня за кого-то другого? Например, за маленького мальчика, заплутавшего в лабиринте игровых зон и бесконечно тянущихся помещений. Я ведь совсем не похож на ребёнка, и он тут же это поймёт. Да и кто я такой? Уборщик. Неудавшийся проект. Спущенные деньги на ветер. А ещё старая игрушка.       Дети не любят старые игрушки. А взрослым они просто ни к чему. Тем более, Фредди. Кому я нужен такой?       — Да-да, ты! Чего стоишь там, как бездомный? Заходи — я совсем не против гостей.       Его Фраза звучит как приглашение, вполне искреннее, но что-то побуждает меня оставаться за стеклом. Я до ужаса стеснительный: чего ещё можно ожидать от робота, всю жизнь пылящегося в этих стенах? Кроме Солнца, я ни с кем не заговаривал, а вскоре прекратил свои тщетные попытки достучаться даже до него. Никому не захочется водить компанию с железякой. Здесь Фредди попал точно в цель: а ведь я действительно бездомный.       — Погоди-ка… Так ты что, меня не понимаешь?       — Я…       Слова выдавливаются из меня нехотя, будто остатки кетчупа из опустевшей упаковки. Я пытаюсь собрать все свои мысли воедино, но безуспешно: в голове они рассыпаны, как бусины, нужные слова выскальзывают прямо из-под пальцев. Я сбит с толку и практически беспомощен.       — Ого, есть контакт! — щелчок пальцами и ясная улыбка, от которой я понемногу начинаю «оттаивать». — Ты, наверное, напуган? Как тебя зовут? Ах да, что это я!       Фредди откладывает в сторону гитару и, кажется, даже говорит ей что-то вроде «подожди, я скоро», а сам тут же направляется ко мне. Распахнутая дверь гримёрки манит светом и теплом — жарких разговоров, чарующей музыки и песен, чьи тексты от его голоса словно оживают. В комнате Фредди всё особенно, всё интересно. Я никогда там не был и даже сейчас, когда мне представилась такая уникальная возможность, сильно робел, отказываясь во всё это поверить.       — Я… Мне можно войти?       — Ну да, — донеслось откуда-то изнутри.       Послышался шорох листков, шипение газировки в бумажных стаканчиках и хруст шоколадного батончика, разламываемого пополам. Всё верно: он меня с кем-то перепутал.       — Проходи, малыш. Давно ты здесь?       — Несколько лет, сэр.       Я вошёл внутрь, чувствуя себя почти что невесомым. Будто был сделан не из металла, а из тонкого листа цветной бумаги, как оригами. В глаза ударил свет от лампочек, которыми было обрамлено зеркало. В нём отражался Фредди, повернувшийся спиной ко мне, и фигурка маленького аниматроника — меня, — страшно напуганного и неловкого. На моём лице не было никаких ярких эмоций, оно довольно неподвижно. Но на нём отчётливо выделялись широко распахнутые глаза и приоткрытая в изумлении пасть, а чуть ниже морды — туловище на подкосившихся ногах с оттопыренными руками.       — Прежде, чем Вы меня прогоните, я должен Вам кое-что сказать. Дело в том, что я не обычный мальчик, а…       — Аниматроник, я знаю. Ни один ребёнок не будет так поразительно похож на меня, как ты. Давно тебя приметил: ты частый гость на моих концертах. Я прав?       Кажется, улыбка никогда не покидала его губ. Что бы он ни говорил — неизменно улыбался. Это выражение никогда не было наигранным или неуместным: наоборот, оно располагало. Манеры Фредди были лишены той приторности, из-за которой любезность перерастает в лесть, веселье — в глупость, а непринуждённость — в легкомыслие. Можно подумать, я слишком обожествляю Фреда, но попробуйте поговорить с ним сами, и тогда вы убедитесь в том, что я не лгу.       — Совершенно верно, сэр. Я люблю э-э-э… смотреть Ваши выступления.       Признание Фредди в том, что я аниматроник, позволило мне перевести дух и заговорить свободнее. Не успел я задать ему очередной, вертящийся на языке вопрос, как тот опередил меня, протягивая на мягкой ладони половину шоколадки.       — Угощайся, звезда.       — Спасибо…       Отказаться от угощения я не мог. Будь я трижды поломан от этой незначительной дозы сладкого — всё равно бы не возразил. К тому же, есть её здесь и сейчас я не обязан. Припрячу потом у себя в комнате. Будет дополнение к моей коллекции сувениров, пускай совсем не долгосрочное.       Я осторожно присел рядом, на краешек дивана, потеснив лежащие на нём игрушки. Их было много, но все они для детей. В качестве подарка от знаменитости, причём совершенно бесплатного. Я был бы счастлив получить такого, если бы сам одним из таких не был.       — Так кто же ты у нас? Мини-Фред? Или, может быть, подручный Солнышка? Ему в детском саду не помешала бы компания. Да и ты там точно не соскучишься.       — Я уборщик, сэр.       — Уборщик?       — Именно.       — Оу… Мне казалось, это недетская работа.       — А у детей она вообще должна быть?..       Кажется, мой вопрос поставил его в тупик. Фредди немного помрачнел, но что именно совершило в нём эту перемену — я так и не понял. Что такого в том, что я работаю? Я давно к этому привык, да и шанса что-либо изменить у меня никогда не было. Сожалеть здесь не о чем. Особенно ему.       — Кем ты вообще себя ощущаешь?       — Странный вопрос, — я немного помялся, — я был задуман как ребёнок, но никогда им не был. Мечтал почувствовать себя живым, но здесь это считается за «сбой». Наверное, со мной что-то не так. Наверное, я какой-то неправильный.       — Я так не думаю.       Фредди снова взял в руки гитару. Ждать своего часа ей действительно пришлось недолго: так короток был наш разговор. Фред всё пытался сосредоточиться на нотах, но что-то сильно ему мешало. Нечто навязчивое и неприятное, отчего он проводил тыльной стороной запястья по глазам и незаметно шмыгал носом, поджимая чуть подрагивающие губы.       — О чём Вы пели, сэр? Я слышал совсем немного, но песня мне очень понравилась. Она словно бы заставила меня почувствовать себя… живым. Понимаете? Я будто бы сбросил свой металлический панцирь и стал мальчиком. Самым обыкновенным. Таким, которых тысячи на свете. Свободным и счастливым.       Признание, вырвавшееся из меня внезапно, прозвучало до того запальчиво, словно я мог отключиться в любую секунду и больше никогда не вспомнить этих слов. Я сказал абсолютную правду: ни разу мне не доводилось говорить так искренне, выворачивая душу наизнанку. Теперь я точно был уверен в том, что она у меня была. И, в отличие от меня самого, душа была живая. И почти что человеческая.       — Эта песня называется «Не забывай помнить обо мне». Я услышал её как-то случайно, по радио. Запомнил мотив, попробовал напеть самостоятельно. Знаешь, у всякой песни есть свой вкус. Например, эта ощущается как ложка мёда в чашке с тёплым молоком. Возможно, она тоже лечит.       Фредди запел, немного задыхаясь поначалу, но вскоре голос окреп, и припев заструился звонкой музыкой: Please don't let me go We've been wrong before Don't want to lose the memories Remember to remember me…       Я видел, как нелегко ему удаётся петь так чисто. Из-под прикрытых глаз по щеке скатилось что-то влажное. Мне было известно, что людям свойственно поддаваться эмоциям, чего мне никак не было дано. Всё внутри меня трепетало, горело жарким огнём. Билось, точно птица в клетке, живое сердце. Я так хотел сбросить все свои «доспехи», сорвать с лица тяжёлую металлическую маску и потрогать свои щёки — влажные от слёз, горячие от волнения. Thought I'd let you know You only have to call I'll remind you how we used to be Remember to remember me…       Вскоре и я, совсем осмелев и растеряв остатки прежней робости, подхватил вслед за Фредом: Don't want to lose the memories I remind you how we used to be Remember to remember me.

***

      — Что ты чувствуешь сейчас, звезда?       Фредди отложил гитару и протянул ко мне руки, приглашая к объятию. Я слышал, что люди часто обнимаются друг с другом: родители обнимают своих детей в зале, музыканты спешно обнимаются после концерта. Но я не знал, как это делается. Безумно хотел и боялся одновременно. Был самому себе смешон и жалок.       Как бы ни был совершенен искусственный мозг, Фредди соображал куда быстрее. Не успел я озвучить свой ответ, как он порывисто меня обнял крепкими руками и привлёк к себе, поглаживая по затылку. Я ничего не почувствовал — внешне, — но внутри мне сделалось безумно тепло. Будто я был не я, а всего лишь оболочка для того, кто был спрятан во мне на самом деле. Дремлющий беспокойным сном мальчишка, который наконец-то пробудился:       Грегори.       — Так как тебя зовут, Звезда?       Я выдохнул в чужое плечо:       — Грегори.       — Отличное имя. Вот мы и выяснили, кто ты.       Минуты две мы просидели в обнимку, не отстраняясь друг от друга. Мне показалось, я даже вспотел от волнения, но на мне не было ни капли влаги. Даже у Фредди лицо теперь было сухое — он снова улыбался. И я улыбнулся, глядя на него. Точнее, попытался это сделать. И, кажется, небезуспешно.       — Ого-го, да ты совсем расцвёл, малыш! Слушай, — тут он понизил голос до шёпота, — а приходи ко мне ещё. Завтра. Вообще, когда захочешь приходи. Я буду оставаться здесь после концертов, наводить порядок, репетировать. Мне совсем не сложно.       Я лишь кивнул головой в ответ, опасаясь что-либо обещать. Но прийти я хотел. Очень.       — Ловлю тебя на слове! А на сегодня всё. Уже почти полночь… Долго же мы с тобой засиделись.       Полночь.       «Беги!»       — После полуночи здесь лучше не оставаться.       Тебе нужно уйти. И как можно скорее.       — Знаю, приятель. Знаю…       Мне тоже пора было уходить. Скоро начнётся смена воспитателя Муна: лучше не испытывать судьбу. Фредди вызвался проводить меня, но я перехватил инициативу в свои руки, предложив прогуляться с ним до выхода.       — Что ж, вот мы и пришли. Тогда давай, до завтра.       Я кивнул, приготовившись развернуться и уйти. Слишком много впечатлений за сегодня. Меня уже немного мотало из стороны в сторону: видимо, срочно требовалась подзарядка. У меня есть все шансы добраться до зарядной станции, если немного поспешить. Страшно представить, кто меня найдёт, если я свалюсь без сил где-нибудь в центре зала — совершенно обесточенный.       — Ты славный мальчишка, Грегори. Не забывай об этом.       — Не забуду.       Фредди помахал рукой на прощанье, и я ответил ему тем же. Кажется, получилось довольно неплохо.

***

      Я направлялся к станции подзарядки, из последних сил волоча онемевшие ноги. Заряд стремительно кончался, а воспитатель Мун мог объявиться в любую минуту. Волнение сегодняшнего вечера сказалось на мне полным истощением: как изумительно ярок был этот всплеск и как стремительно падение с вершины.       В голове беспорядочно вертелись строчки из той песни:

Не забывай помнить обо мне.

Вернись.

Открой мне свои тайны.

Стоит лишь позвать…

И я напомню тебе нашу историю.

Не хочу, чтобы наши воспоминания стирались.

Пожалуйста, не забывай помнить обо мне.

      Перед лицом темнеет, и тяжесть отпускает. Я снова становлюсь невесомым. Музыка меня уносит за собой, под бой гитары бьётся моё сердце. Фредди показал, что значит быть живым. И это тоже что-то фантастическое.       Возможно, мне этого достаточно для того, чтобы перестать страдать от неприятия себя. От отвращения к себе — к тому, каким я создан. Энергия во мне кончается, зато жизнь бьёт живым ключом. От этого я возношусь всё выше, совсем ничего не ощущая. Даже того, как под тяжестью металла трескается пол в зале с игровыми автоматами.       Я упал.       Что-то треснуло и отскочило.       Сломалось.       Сознание меркнет.       Но я живой. Благодаря тебе, Фредди.       Только благодаря тебе.       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...

      И я никогда этого не забуду.