Цунами

             Человеку нужно во что-то верить, иначе он сойдёт с ума. В бога – одного или нескольких, или, например, в развитие. И не важно, в своё или в общества, потому что мы и есть общество. Я, например, не могу сформулировать, во что конкретно я верю. А выбирать веру – глупо, тут правило, как с волшебной палочкой: не ты её выбираешь, а она тебя.       Как понять, что тебя выбрали? Представьте такое большое-большое, колоссальных размеров цунами. Безмерное количество воды, воды холодной, злой, беспощадной, если она накрывает – то только с головой. Такая же вода направляет корабли на зубастые скалы, или даже на сам маяк – тогда спасительный свет становится светом в конце тоннеля; топит людские жизни, ледяные волны душат их в немом крике, затапливают лёгкие; для неё нет преград, все высокие заборы – так, щепки на пути к ещё большей разрухе.       Стихия, которая считается любовью – в гневе своём воплощает самого дьявола. Бунтует и протестует, кричит до звона в ушах или вообще до глухоты – она слишком долго молчала и не намерена больше.       Плачут реки, плачут моря, плачут океаны. А люди приходят к ним лечить свои души, потому что верят, что вода сможет их исцелить. Они изливают свои тяжёлые оды, вдох-выдох, роняют свои капли в море подобных, вдох-выдох, хотят захлебываться в любви, а не в боли, вдох-выдох.              И вот, вода, когда-то слышащая и отвечающая, встаёт на дыбы, подобно матёрой кошке. Её спина выгибается, волны шипят и бурлят, а ледяная вода режет кожу, соль остаётся в глазах и в сердце, зубы впиваются в остатки городов и деревьев, смешивая одно с другим. Это вера. В одном из своих проявлений.       И вы стоите напротив этой большой воды, не чувствуя страха. Вы верите в то, что ваша уверенность не даст вам сойти с ума. Что убеждения, принципы и мнения огородят вас от разрушающей силы волн. Что они не тронут вас по одной простой причине: вы их часть. Вы стали частью самого громадного цунами – веры. Но насколько прочна эта вера? Не страшно, что она обрушится на вас с такой силой, с таким рвением, что из всех утопленников в мучениях умрёте только вы? Не боитесь, что она обернётся против вас? Что вы станете жертвой своего же божества? Не думаю, что вера любит страх...

***

      Раньше я думала, что Беллатриса Лестрейндж безумна. Что она одна из немногих, которую лишило рассудка не отсутствие веры, а наоборот – в какой-то момент она сама стала превышать то, во что она верила. Бесстрашная, она раз за разом сама бросалась на то цунами, рассыпаясь на тысячи, нет, на столько проклятий, сколько вообще могла вместить в себя эта вода.       Она сама состояла из ярости и воды. Из метавшегося взгляда. Не понимающего, за что зацепиться. Вот и блуждал этот взгляд, разрушая всё на своём пути, в поисках чего-то определённого. В ней не было страха и границ – только одержимость собственными идеями и бесконечные просторы в голове.       Она была заперта в собственном сознании, она выжгла там всё, оставшись наедине с собственным рассудком. Она этот рассудок и разрушила. Она – чёрная дыра, зияющая бездна. Горизонт событий, к которому опасно подходить, потому что можно не выбраться. А если всё-таки выберешься – то это будешь уже не ты.       Гермиона Грейнджер подошла особенно близко. Рьяно, как скрепка к металлоискателю. Она верила в то, что сможет стать особенной, тем самым сокровищем, которое ждёт кладоискателя в конце тернистого пути.       Верила, что она сможет помочь, что её любовь, её чувства – смогут спасти безумную. Была готова отдать своё сердце, пока Беллатриса била её по рукам, не давая приблизиться. Гермиона хотела зайти в клетку к особо опасному зверю, к заражённому и отчуждённому, тёмному саблезубому хищнику. Нельзя сказать, на что она рассчитывала – на себя, на свою особенность, на свой природный потенциал.       Нельзя было сказать, о чём она думала, когда в момент, когда Беллатриса заносила палочку перед собой и направляла её в солнечное сплетение Гермионы, она опускала свою. Она смотрела в глаза ведьмы, веря, что сможет отыскать в них тот маленький, светлый отголосок, который точно-точно есть, просто затерялся где-то в кудрявой голове. Она смотрела в них, тонула, шла на жертву – верила, что это аукнется.       Она помнила то смятение у Беллатрисы в сердце, которое увидела через её окошки-глаза. Когда её безумная улыбка исчезла, и палочку она держала уже не так уверенно. — Что ты хочешь мне сказать? – Лестрейндж сказала это со злобой, нет, она прорычала вопрос.       Она не любила убивать дичь, которая ещё не всё сказала, не любила обрывать на полуслове. Она видела в Гермионе решимость, видела свет, исходящий от неё.       Она начала терять бдительность ещё с того момента, когда она пошла за ней, когда говорила: «Позволь мне помочь тебе. Дело не в Гарри, не в Тёмном Лорде, дело в нас, Беллатриса. Дело в нас». Тогда ведьма думала: о каких «нас» она говорит? Нет никаких «нас». Она не понимала, что кто-то всерьёз пробует приблизиться к ней, как к пантере не для того, чтобы погладить против шерсти, дёрнуть за хвост, ударить в рёбра. А для того, чтобы заполнить миску водой, сердце – любовью, а душу – теплом. Чтобы поцеловать в холодный мокрый нос и дать понять, что она не одна.       Гермиона неопределённо пошевелила губами, хватаясь за обрывок то одной, то другой фразы. Она слишком много хотела и сказать, и сделать. Она сделала шаг навстречу колдунье. Так человек приручает дикое животное: медленно, потихоньку, не торопясь подносит руку к носу, даёт обнюхать.       Беллатриса вскинула палочку с новой силой, намекнула соблюдать дистанцию. Но Грейнджер не боялась за себя, точно не боялась. Шаг за шагом, она сокращала расстояние между двумя горящими сердцами. И хоть пылали они разным огнём, но оба горели особенно ярко.       Гермиона знала, что делать. В голове проносились бури из воспоминаний, день, когда она сбежала, оставляя Гарри и Рона против Тёмного Лорда. К кому она сбежала? К безумству. Оно было не как у Полумны – не светлое, не глупое, не детское. Оно было вездесущее и злое. Это и есть безумство: беспричинное зло. Гермиона хотела стать причиной, по которой это зло утихнет. Может даже причиной, по которой вместо этого зла появится что-то новое, что-то юное и совсем незнакомое.       Глаза Беллатрисы были растеряны. Палочка упёрлась Грейнджер в грудь. Кровь девочки стала особенно "грязной", когда она предала друзей. У неё даже не было цели – она действовала по наитию. Просто шла и шла по темноте с факелом надо лбом, готовая поделиться огнём с той, что пряталась в этой же темноте.       А может она и была этой тьмой? И тот светлый кусочек, появившийся где-то глубоко-глубоко, был не случайностью? Может, у Гермионы могло получиться? Может даже почти получилось?       Она сделала выбор.       Ей было нечего терять, а то, что она не обретёт колдунью было обосновано двумя причинами. Первая – ей самой придётся сойти с ума, чтобы она поняла Беллатрису, а та – её. Причиной было её понимание того, что нельзя будет быть рядом с ведьмой так, чтобы боли при этом не было. Что когда-нибудь кто-нибудь из них убьёт другую. Так почему бы этому не случится сейчас? — Да, - Гермиона сказала это быстро, отрывисто, – Люблю тебя.       Слёзы покатились по её щекам, а лицо исказил гнев, когда она выхватила палочку из руки Беллатрисы и направила её на свою любовь. Большая или маленькая -любовь есть любовь.       Она смотрела, как глаза Лестрейндж кричат, как они сожалеют, что не дали себя спасти. Она смотрела на бездыханное тело, упавшее от её проклятия. Она сделала это слишком рано: Беллатриса хотела сказать что-то наверняка очень важное. Злую шутку с Грейнджер сыграла её вера в то, что что-то может быть невозможно.