Отчего так предан пёс.

Пряный запах пронзал воздух. Деревья за окном покоились под снежным покрывалом, блестевшим от лучей январского закатного солнца. Градиентом аметистового цвета рассыпался небосклон, наполненный звоном столичной суеты, глухим эхо людских голосов, а также сгущавшимся мраком. Едва различимы были очертания вокруг случайных путников, рискнувших в столь поздний час выбраться за пределы стен офисов. Довольно типичная картина для провинциальной жизни в студёную зимнюю пору. В голове особенных романтиков подобные пейзажи служили лучшими проводниками в мир фотоколлажей, бесконечных мечтаний, или, что того лучше, прогулок в вечернее время, когда гул городской активности постепенно сходил на нет. Очень просто во всём этом бульоне грации и блаженства поймать чувство беззаботности, лёгкости и защищённости, что застилало трезвый взор, усиливало дыхание и приближало час неотвратимой боли. Молодая пара неспешно брела по дворам между давящих серой сыростью домов. Держась за руки, фигуристки, словно птицы в преддверии грядущей весны, беспечно щебетали обо всём на свете, разглядывали тлеющие вдалеке звёзды, шептали нежные слова и сливались в осторожных поцелуях. В них расцветала надежда на то, что прошлое перестанет терпеливо ждать, изъедая тела своим ужасающе тихим присутствием. Наивная вера в жизнь с чистого листа, в начало новой страницы, где всё обязательно встанет на свои места, искрилась в груди. Только это самое "всё" беспощадно оборвалось, когда плечи обвили выточенные девичьи пальцы, казалось, созданные для игры на фортепиано, а в шею едва выдохнули сонное бормотание. — Я люблю тебя. Люблю, — и сердце пропускает первый удар, сбиваясь с положенного мимолётным счастьем ритма, — Э-те-ри. Туктамышева чувствует, как воздух стремительно покидает лёгкие. Слетают розовые очки, а глубоко внутри бьётся хрусталь, вонзаясь под рёбра осколками. Желание завыть подобно одинокому волку создаёт пропасть, откуда начинает сквозить осмысление. Как никогда хочется притвориться, будто слова – пьяный бред. Списать на усталость, но не признать, что они являются чистой, Чёрт побери, как необъятный Байкал, правдой. Верно говорят, что первая любовь - любовь последняя. Этo чeлoвeк, с которым ты всeгда бyдeшь сравнивать всeх последующих. Чeлoвeк, чувства к которому никогда не прoйдyт до кoнца, как бы ты не старался убедить себя в обратном. Она отстранено качает головой, отворачиваясь от младшей, не в силах выносить это имя. При одном напоминании о женщине, забравшей Женину улыбку, растоптавшей по-юношески озорной блеск в её глазах, ныне затянувшихся болезненной пустотой, душа выворачивается наизнанку. — Прости, я... — начинает неразборчиво лепетать Медведева, с наигранным интересом изучая распятый на асфальте снег. — Не нужно, — резко пресекает спортсменка, пожимая плечами и подталкивая спутницу к нужному подъезду. — Уже поздно и достаточно холодно, пойдём, — убедившись, что фигуристка её услышала, Лиза, проскользнувшая за громоздкие двери, направилась в сторону лифта. Девушка, молча плетущаяся под боком, испугавшись быстрой смены настроения брюнетки, непроизвольно вздрагивает, словно ошпаренная. Она совершенно не представляет, как строить общение дальше. И снова холодно. Снова мерзко. Ты чувствуешь, что одинок не тогда, когда рядом никого нет, а напротив, находясь в окружении людей, которые пытаются залечить глубокие раны, накладывая поверх пластырь, слепленный из отречённого «понимаю». Путь до квартиры проводят в непривычной для каждой тишине, режущей слух. Как только створки начинают разъезжаться, Медведева в панике выскакивает из замкнутого помещения, напоминающего пыточную, но утыкается в тупик, вспоминая, что собственные ключи оставила в другой куртке, попав под непримиримое влияние суеты утренних сборов, а вторые находятся у непосредственной владелицы её временного пристанища. — Опять летишь вперёд паровоза. Что-то никогда не меняется, да, Жень? — беззлобно тянет Туктамышева, невесомо цепляясь за хрупкое запястье рядом. В памяти отрывками всплывает злосчастная Анна Каренина, бросающаяся под поезд, олимпийская программа, навсегда разделившая жизнь безмерным побережьем, багровое, как закатное солнце платье, солёные дорожки горьких слёз по украшенным румянцем щекам и, казалось, давно позабытые события минувших лет. Обе разбирают безмолвный посыл, затерявшийся в столь простой фразе, однако больше не произносят ни звука, не смея разрушить и без того шаткую стену лишним дуновением эмоционального порыва.

Глаза в глаза. Болью на боль.

Проклятое золото.

Спрятавшись от зрительного контакта, младшая прошмыгивает в прихожую, на ходу сбрасывая обувь, а за ней верхнюю одежду в попытках избавиться от мороза, окутавшего фарфоровую кожу и подарившего потрескавшимся губам пепельно-розовый оттенок. В омуте раздумий сбегает на кухню, откуда через несколько минут затишья доносится звон посуды и терпкий дух свежесваренного кофе. Лиза, тяжело вздохнув, следует манящему аромату, что начинает пропитывать стены, как праведная гончая, и замирает на входе, изучающе наблюдая за увлечённой приготовлением согревающих напитков Медведевой. Утопая в туманной голове, она погружает в карамельную густоту сахар, усердно отсчитывая ложку за ложкой, и блюдёт, как он растворяется на дне, будто искрящиеся над горизонтом звёзды. Так одновременно пусто в груди и переполнено в сердце, что хочется заснуть, укрывшись в свинцовый пар, и не помнить ни дня из прошлого, ни ночи, ни каково на вкус солнце. — Я приготовила, как ты любишь… — отзывается та, робко протягивая брюнетке кружку. Руки оплетают талию, не оставив шанса сделать и шагу. — Две сахара, кофе, без молока… — бубнит куда-то в плечо. Хочется не бояться поговорить, поделиться переживаниями, необузданными опасениями, но страх, что слова уже не могут передать всего происходящего, ведь она сама этого не понимает, дышал в спину. Одновременно лжёшь и говоришь правду, потому что в момент тебе кажется, будто в клубке наконец попалась ниточка любви, безудержной и яркой, но позже её дальнейший след вновь теряется. Тёплая улыбка появляется на лице старшей спортсменки, рисуя приятные ямочки в уголках, когда она, бережно приглаживая растрёпанные волосы цвета осеннего каштана, увлекает возлюбленную в мягкий поцелуй. Поцелуй, который переносит обеих в выдуманную параллельную реальность, где круглый год царствует беззаботное лето. И уже не важно, что кофе без молока предпочитает совсем другой человек.