Knife blades

Терзая юбки в зыбучей позолоте, кружились в оживлённой поступи люди, упраздняя похоть, громогласную и кричавшую надрывно, давя на виски. Лилось спиртное фонтанами, подражая игривости смехов и вздохов, пока по струнам и клавишам пробегали юркие пальцы музыкантов, погружая зал в негу. В отдалении, в объятиях кожаного кресла, покачивая в руке хрупкость бокала, расплескавшую по дну рубиновые винные брызги, сидел детектив в чёрном костюме, наблюдая за перемещениями и волнениями толпы. Мысли Рагнвиндра, холодные и стройные, не подчиняясь атмосфере всеобщего ликования, образовывали единый и направленный в точку поток, мучая и измываясь. Кэйа Альберих. Это имя, клеймившее преступника, экзотичное и раскатистое, словно молния, разбившая небесное полотно, было личной формой безумия Дилюка, сжигавшей дотла в ночи. Необыкновенный ум и опасная склонность к жестокости, прятавшиеся за строем букв, слились в венах кровью убийцы, управлявшим своими куклами-послами криминального мира, как марионетками. И Рагнвиндр стал первым, кто смог заставить Альбериха выйти в свет и встретиться лицом к лицу с законом, и это не могло не доставлять удовольствие: Кэйа словно был не в силах удержаться от одному ему известных игр с детективом, столь близко подобравшимся к краю логова зверя. Но задержать того, кто доставлял немало проблем, действуя тонко и скрытно, не выходило, как бы ни старался Дилюк, не поддаваясь манившему сну, сутками собирая орошённый бордовыми каплями пазл, удерживаясь за рассыпанные кусочки чужой личности. Безусловно, они виделись множество раз за последние годы тщетных попыток Дилюка поймать Кэйю, и каждая встреча, столь мимолетная и туманная, будоражила кровь, толкала на новые нити расследований, на безудержный поиск, и Рагнвиндр временами сам терялся в догадках, чего требовала его неутолимая жажда — победы сыщика в затянувшейся дуэли или очередного свидания, что алыми всполохами отпечатается на кромке сознания и взорвет тысячи бомб в сердце. Охота за преступником стала рваной раной на болезненной коже, не желавшей заживать и обращавшей движения в судорогу, мысли — в непоследовательность. В одни дни, когда слишком долго не объявлялся Альберих, Рагнвиндр был подавлен, словно страдал от неизлечимой тягости лишения. В другие — энергия разливалась в каждой мышце, в беспорядке из наспех нацарапанных заметок и незаконченных идей, спрессованных в пульсировавший, дрожавший азарт хищника, подкравшегося к жертве. Дилюку казалось, он обращался безумцем. Одержимо, беспрестанно, с диким и отчаянным голодом он доводил себя до края рассудка, до нервных срывов, чью чудовищную сущность могла удовлетворить лишь ловля хитрого лиса в кровожадность расставленных капканов. Мириады бумаг, записей, пометок, смазанных фотографий расползались щупальцами по столу, уходили в бездонное ничто. Рагнвиндр думал об Альберихе гораздо больше, чем следовало. После нескольких неприятных происшествий, связанных с невыполнением служебных обязанностей, тайных проникновений в секретные архивы, продиктованных помешательством на кипе дел, за которые не хотело браться агентство, Дилюка отстранили, но это вовсе не умерило пыл. Смириться с торжеством свободного убийцы он был не в силах, и через время начал воспринимать потерю работы как дар, благое знамение, пророчившее верный успех: теперь, не скованный рамками полномочий и требований, он мог нанести последний удар, разорвать порочный круг, по чьим краям который год мучительно носилось неистовое сознание. Утром детектив получил письмо, острое от белизны, ароматное от духов, и на его внутренностях — сведения таинственного информатора о том, что Альберих будет присутствовать на балу, на празднике графа, приглашение на который Рагнвиндр сначала отклонил. В голове стучали мысли, убеждавшие, что это была лишь уловка, подлый трюк, но пылкость натуры не позволила игнорировать послание. И теперь он сидел здесь, под сводами просторной залы, в вихре обшитых кружевом юбок и приторных диалогов, разбивавшихся о ноты сменявшихся песен. Гости, от смеющейся лжи в платья и костюмы завёрнутые, разливали по бокалам игристое, распыляя сладость парфюма меж диванов и кресел, пленённые светом, обернувшим тела волшбой в сатин. Дилюк, стараясь приметить знакомый облик, смотрел на десятки сплетённых рук и лоснившихся спин и грудей, — ни вдоха, ни выдоха в плавном танце: корсетом лёгкие обрели тюрьму, заточились в приторную роскошную красоту. — Какие скулы, с ума можно сойти, — растворяя всевечный гомон, вдруг патокой разлилось над ухом, языком огня кусая плоть. Рагнвиндр вздрогнул, разворачиваясь. — Стоит коснуться, и порежешься. Я могу попробовать? — и прежде чем сорвались слова с бледных холмов губ, обнажённые пальцы провели по контуру лица, словно испивая с точёных черт рассвет. Дилюк отпрянул, перехватывая смуглую ладонь под тихий смешок. — Вы как всегда тактичны, — раздражённо бросил он. — Задавая вопрос, люди ждут ответа, прежде чем приступить к действиям. Высокий мужчина обошёл кресло и возник пред сидевшим, скрестив ноги, Рагнвиндром. Стройная фигура, облитая в дорогой лоск костюма, освещённая сзади янтарными вспышками торжества, возвышалась в лисьей манере над напряжённостью коленей, опуская тень. Кобальтовые пряди, переплетённые обсидиановым шёлком ленты, казались восставшими морскими волнами, воровавшими отблески излишней пышности бала, и под ними — глазная повязка, украшенная серебряной нитью. В глубине серёжки заплясали бликом силуэты, лукаво и нескромно соблазняя скольжением тел. — И кто только придумывает эти скучные правила? Неужто такие гордецы, как вы? — Те, кто знает им цену. — Или же сам её надумывает, — свод комнаты, расписанный и скроенный теперь иначе, будто потерялся в космической мгле, оставляя два столкнувшихся огня наедине. — Впрочем, я рад, что мы встретились здесь, детектив. Шальная судьба неуклонно толкает нас друг к другу, не так ли? Кто знает, может, нам суждено и погибнуть вместе. — Неужели? — нахмурившись, он опалил взглядом Альбериха, до зубного скрежета совершенного и прекрасного в переливах злата свечей. — Вы были бы против? — в изумленном разливе фразы изогнулась надбровная дуга. Рагнвиндр хмыкнул, переводя внимание на шорох бесед гостей вечера, будто в попытке уколоть равнодушием. — Расставаться с жизнью не было в моих планах на вечер. — Жаль, ведь лучшего спутника для парной смерти вам не найти, — сбавляя слюну ртутью, предрекавшей невыносимую гибель дыхания, молвил он, отступая на шаг назад. Кэйа наклонил голову и корпус вперёд, не теряя обезоруживавшей улыбки. Грация руки, взвившись в воздухе струной тонкого запястья, протянулась к Рагнвиндру. — В любом случае, не позволите пригласить вас на танец? В плавности движения замер бокал вина, не коснувшись губ, и Дилюк приподнял брови, утопая в живом воплощении своих ночных кошмаров. Мутил и кружил голову алкоголь, размывая края зрения. Это был уже не тот мир: шальная зала в звоне стекла и глума была похоронена, прахом осела она на манивший силуэт. Единственный выход — у ледяного костра в лазури глаз, — выгори без остатка. Рагнвиндр вскинул подбородок, отгоняя наваждение. Зрачок целовал кинжалами, прокручивая рукоять. — Вы, верно, сошли с ума. Альберих рассмеялся. Сердце пропустило удар, будто связанное куклой вуду, в чьё сливочное папирусное горло вогнали пронзительность иглы. — Вы заметили только сейчас? — удивлённо спросил он, настойчивее протягивая руку. Сапфир очей стал холодной тонкостью слитков: Альберих прищурился. — Могло ли быть иначе: я ведь в столь пьянящей близости от того, чья прядь волос стала моей единственной милостью на земле. Рагнвиндр, опешив на мгновение, впился в собеседника взглядом, пылавшим и яростным, — словно плавилось солнце и падало на грудь, обжигая волнение сердца. — Не смотрите так, детектив, — Альберих закатил глаза. — Вам ведь тоже неизмеримо скучно среди этой пёстрой толпы. Воспринимайте моё предложение как способ развеяться. — Что ж, я подарю вам один танец, — с тяжелым вздохом он было вложил ладонь протянутую руку, как Кэйа резко отдёрнул её, загадочно отводя взгляд. Дилюк, спустив курок пламени очей, направленных в раздражении на преступника, — свадьба пули и плоти, — снял белые перчатки под одобрительную усмешку. Вдвоём они вышли в центр паркета. В танце слились халфетская роза и алый ободок угля. Фигуры вокруг меркли, сужая зрение до острых черт лица напротив. Рагнвиндр вёл их вперед, надеясь на дарованную взмахом руки зябь, на свободу от накрывшего голову наваждения, но терялся в пожаре, что расползался вкрадчиво по груди, разбивая иконы об интимность мгновения. — Не будьте так серьёзны, детектив. Это всего лишь танец, — от резкой близости сорвало все барьеры, рассыпало в пыль напускной холод, покрывая мир ажуром чужих вздохов. Тени на паркете, дополна наливаясь напряжённым запалом и опустошаясь жадными глотками, словно выпущенные узники из клетки томного райского эха, пускали кровь каблуками лакированных ботинок, отстукивавших взволнованный эскиз вечного поединка. Ализариновый всполох на межресничном дне — солнце в огранке, подобное янтарю — вдребезги разбивался с хрупкостью сдержанной мысли. Воздух над ними, весь в порохе и дыме — достаточно лишь искры для взрыва, — прогибался под тяжестью пряных и цветочных ароматов, припорошенный блеском аристократической роскоши. — И кто ваша жертва сегодня? — вырываясь из монотонности пламени, поинтересовался Дилюк, сжимая ладонь партнёра и прищуриваясь, словно в попытке прочитать коварные думы на утопавшем в плене мгновения лице. — Нацелились на дочь хозяина дома, чтобы подобраться к нему самому? — Ох, что вы, я не настолько развращён, — и словно в насмешку, брошенную во вкрадчивость фраз, алый язык прошёлся фривольно по контуру полураскрытых губ. — Грязные методы свойственны вам, сэр Кэйя. — Как грубо. Где ваши манеры, детектив? — фразы в наигранном дурмане смертельной обиды и взгляде лиса. — И когда только я успел испортить о себе впечатление? — Вам не пришлось стараться. Ваши известные хитрость и коварство сделали всё сами. — Вы мне льстите, — обретая медовую мягкость на чёрном изломе колена под шафрановым слоем духов, изящность ног безошибочно следовала за ритмом музыки. — Но ваша дедукция всё же подвела вас сегодня. Право, будь это моим планом, я бы скорее танцевал с милой леди, чем с вами. — Тогда я ваша цель? — слегка приподняв брови, спросил Рагнвиндр, закручивая Альбериха в размашистых движениях, пылкостью объятий сохраняя от столкновения с вившимися вокруг гостями бала. Хаос в мыслях, жгучая кислота на языке. — Уже ближе, детектив, ваш ум возвращается в форму. Интеллект — это сексуально, не растеряйте его, — через порез тонких губ — крах и услада в балладе тех, кто падает в незримую манящую пропасть, — прошёл масленый голос, разлитый в миллионах оттенков — от элегии до эпитафии. — Однако, давайте сегодня обойдёмся без допросов, побудьте собой. Я слишком устал и не хотел бы тратить этот чудный вечер на бессмысленные обвинения. — Они и не требуются, — обходя пару, не знавшую, как в нескольких сантиметрах в страстной ярости и порочном притяжении сгорали все священные молитвы, бросил Рагнвиндр, отводя взгляд от сапфировых омутов, где в ритуальном жертвоприношении гибли беспощадно разум и хладнокровие. — Вы правы. Я знаю всё о вас, а вы обо мне, — в ответ произнёс Альберих, как всем известную истину, покоряясь безапелляционной силе, контролировавшей каждый шаг. Хотелось служить ей до святого сожжения. — Так давайте оставим их на потом. Я люблю прелюдии, — понижение голоса на тон, бархат и искушение диких взмахов веера ресниц. Глубокий вырез белой, словно оскал, рубашки, в провале которой билось дыхание смуглой груди, — так и чешется выстрелить. Кипение крови в петлях черневших вен сводило с ума, оставляя ненасытную хищность, палящий зной и металл. Движения на вкус и цвет, как меласса, в чьих густых разливах самовольно они ступали на эшафот, сгорая, как высушенный табак. — Хотите открою вам тайну, детектив? — Кэйа наклонился, словно в заговорческом порыве делясь ответом на загадки сфинксов, изничтожая расстояние в наглой раскованности. Сердца, сблизившись, предательски рвались к слиянию, едва не оставляя болезненную россыпь синяков на коже. Дилюк задержал дыхание, отсчитывая секунды до разорения своих крепостных стен. — Это мой последний танец. — Будьте уверены, это не было для меня секретом, — на языке — речь свирепых непримиримых битв, и Альберих теряет мысль на мгновение. — Ну конечно, — медовый шепот у уха — азарт платонической игры; сладость крови и жадность касаний на кону. — Опасная это привычка, детектив Дилюк, держать заряженный револьвер в кармане собственного костюма. — Не менее опасная, чем играть с огнём, сэр Кэйа, — и каждое слово — сосуд тумана, риска и власти, что обернет все оружия и мечи без жалости в царской воле, разбившись над сапфировыми прядями венцом безумной головокружительной одержимости алыми глазами. — Вы прекрасный пример того, что убийцы не могут желать себе лёгкой смерти. — А разве смерть должна быть лёгкой? — зрачок отражал монументальную величественность, сквозившую в фигуре Дилюка, не уронившего уверенной осанистости под ласками приторных взглядов. — Она никому и ничем не обязана, и в этом её упоительная красота. Прямо как ваша. В воздухе — миндаль и пепел в миражном витом обмане; в его омут протянешь ладонь и коснёшься эфира, и Рагнвиндр, снедаемый жаждой, нырнул в него с головой. В пульсации стука под кожей непременность падения, враждебной усладой покорённая, насыщала каждую жилу, сдирала покровы, растирая меж пальцев сотни медовых сот. — И вам ничуть не страшно? — прикрывая глаза от рваных столкновений тел, плавивших кожу, спросил Дилюк, смиряя трепет тона. — Вы ходите по тонкому льду, танцуя со мной. Пальцы Кэйи, сахарные и юркие, скованные драгоценными кольцами, пробираясь за шиворот, как чёрная смерть, до ключичного холма, в винной томности спускали с цепей стаи огнеоких псов. Это фарс, безусловно, и они движимы им, как грешники вилами чёртов к кипящим котлам. — И я осознанно ступил на этот лёд, — усмехаясь бурности реакции, уронил возле прозрачности бледной шеи Альберих, склоняя голову к чужому плечу. — Но, дорогой детектив, зачем же бояться смерти? Разве не хорошо быть мёртвым? Никто тебя не достаёт, и ты не чувствуешь ни боли, ни печали. — Ни любви, ни радости, — ответ на судорожном выдохе. — Ох, вы посмотрите, детектив подумал о чувствах? Сегодня действительно великий день. — Я говорил не о себе, — возвращая сознанию кристальную чистоту, произнёс Рагнвиндр, пока танцевавшие воплощения пламени и льда сплетались жарким сплавом металлов, разъедаемые тягучей лавой касаний. — Эмоции лишают разум здравости и спокойствия. Я не отношусь к тем, кто склонен к привязанностям, и я всегда холоден. — Неужели? — кобальтовый взгляд в укусах светлой лазури — чума без видимых признаков поражения, и вдоль по смертельной линии — распалённый кармин огненной радужки, где возгорал вызов. — В моем представлении, вы самый вспыльчивый человек, который только и делает, что идет на поводу эмоций. Как бы вы ни отрицали сантименты, они нередко являются ключом. Или же, наоборот, клеткой. К слову, сами того не подозревая, с их помощью вы и поймали меня, детектив, — дрожь пальцев впилась в пламень волос, слегка оттягивая назад голову. По горячей коже — едва осязаемый влажный и острый след языка, затерянный в дрожи и тени ухмылки. Так играют и дразнят сатиры. Почти звериный рык разорвал клубившийся неявный ответ у алых уст, и Рагнвиндр сжал чужую ладонь, пуская кровь лезвием ногтей. На радужке — пламень тысячи пожаров, беспричинно хмельных, причинно возбуждённых до вероломной дрожи. Испытание пылкостью, исступление вожделения на острие антипатии. И тщетно в вихре костров слепо искать земли, — повсюду лишь ад, в котором суждено захлебнуться в попытках кровью искупить грехи. Они не умели жить полумерами. На ограничения у них аллергия. — У вас на бесов особый вкус, — сладкий нектар и яд в жаре слов по раковине уха, и Дилюк жаждал большего, прижимаясь к чужому телу. Так и сгорает последняя вера в Бога, когда Сатана посылает к руке гонца. Резкий поворот, скольжение стопы и пальцев по напряжённым мышцам спины, и следом — переплетение вихрей волос — ядовитая помесь контрастных миров и отравленных слов, обречённых отвергать и пьянить на проложенной меж телами тропе войны. Альберих разорвал сплетение пальцев и, задевая остроту скул, опустил их на чужие плечи. Рагнвиндр оробел на мгновение, но принял новую форму близости, находя ладоням пристанище на изгибе поясницы. Узел рук на шее — честная дань моде покрытых неспешным обрядом дьявольских метаморфоз, облюбованный жгучий фасон — затянуть потуже петлёю над жестокостью расцелованной челюстью. — Вино раскрепостило вас, — едва сохраняя усмешку и в томной слабости царапая контур венки, сдерживая порыв вонзиться, чтобы вогнать под ногти последние судороги жизни, выдохнул Альберих в чужие губы. — Или же это кипение вашей крови близ меня так опьяняет? — Не понимаю, о чём вы, сэр Кэйя, — он сделал шаг вперёд, упираясь давящим движением в пах преступника, вызывая краткий стон на грани слышимости, дрожью алого румянца оросивший щёки. Забыв о спеси и манерах, Рагнвиндр сжал чужое горло; задергался кадык меж цепких пальцев. Разум терялся в изгибе смуглой шеи, в укусах на тонкой коже, перебиравшейся по граням костей. В ушах — стук каблуков и жаркий шёпот, разливавший вовсе не проповедь. Это всё — патетика в масле сандала, на лезвии вонзённых в душу окровавленных кинжалов, на контуре рваных сечёных ран на телах ненависти и бесконтрольной привязанности, на расчерченном платонической чертой желании. К виску будто прижали дуло, готовое выплюнуть пулю, заставляя трепетать, — не спастись от рук да от собственных отражений в расширенных зрачках, убить блеск которых хотелось нестерпимо. Но мелодия оборвалась, повиснув меж лиц. Плавно и медленно, словно стараясь заморозить во времени момент или хотя бы растянуть его сладкую пелену, Кэйа разжал пальцы, выпуская Дилюка из объятий и отступая назад. — Что ж, конец прелюдий как предвкушение большей сладости, — как ни звучали бы слова, печаль мазнула взгляд. — Не хотели бы вы выпить со мной наедине? — С удовольствием, — Рагнвиндр коротко кивнул, не справляясь с туманом в мыслях, и отправился вслед за размытым для опьянённых близостью глаз силуэтом, мгновение назад сжигавшим его на гладкости паркета. Избегая взглядов, прячась во тьме коридоров от искрившейся в бурных всполохах позолот залы, детектив и преступник скрылись за дверью. Скользнув за поворот, Дилюк наблюдал перед глазами вихри сапфировых прядей: хотелось дотронуться, но казалось, будто образ растворится во мгле в преддверии касания. Нырнув в отдаленную комнату, они оказались в центре просторной спальни, тонувшей в темноте. — Не доверяете даже собственной тени, но без раздумий идёте в логово зверя, — заметил Альберих с горькой усмешкой, направляясь к провалу распахнутого окна. Дилюк мог бы выстрелить в него, пустить пулю в стройность скрытой костюмом спины, но пальцы немели, в завороженной дрожи замирая, и саднило в душе. — Ваше безрассудство восхищает меня. Как я и говорил, во власти эмоций. — Живой интерес, не более, — в свою защиту бросил детектив, закрывая за собой дверь. — О чём я и говорю, — ответил он монотонно и серо. Рагнвиндр никогда не мог разгадать его, неведомого и таинственного, но сейчас, в ареоле уязвимости и тоски, под знаком небесного приговора, Альберих казался до хрустального треска понятным. Кэйа был будто в мареве, где находил приют потерянный свет заблудших душ. Безумно красивый, до дрожи печальный в ночной игре света и тени, словно мимолётный кадр, застывший на плёнке, выпавший из кино, — у Дилюка болело на него смотреть. Обречённый изгиб руки, неотступная гордости осанки казались символичными, как верные приметы, которым Рагнвиндр никогда не верил, но сейчас чувствовал: здесь всё уже предрешено. Раболепство пред ликом опасной изящности, нестерпимая тяга к падению в ноги у воплощения подгибавшего миры коварного одиночества, — ещё чуть больнее, тягучее, медленнее миг, и Рагнвиндр, думалось ему, не нарочно бросится опалить губами дрожавшую синь волос. — Когда человек обретает страсть к чему-то, а обстоятельства чинят ему препятствия, человек этот нередко вступает на путь саморазрушения. Жажда, раз овладев, не отпустит, затягивая порой с такой силой, что приходится бросаться в крайности, подобно тому, как утопающий в поисках спасения хватается за соломинку, — Альберих говорил тихо, изгнав сладкую вкрадчивость, лелея меланхолию на стыке слов. Между ними словно бросали жребий, и он неуклонно знаменовал конец колебаний в единственном исходе. — Мы одинаковые, мистер Дилюк. Мы из тех, кто заранее брошен и заклеймён. И вы не в праве отрицать этого. Только вот вами были выстроены стены напускного благоразумия и сковано истинное нутро: такова цена нравственности. В ваших глазах я воплощение всех тех грехов, которые у вас не хватает смелости совершить. — Не говорите так, будто вам известно всё, — в неумении стыдном её скрывать прозвучала гордая тоска, оттягивавшая миг. — Я знаю слабости людей, детектив, и вас вижу насквозь, — Рагнвиндр слышал тихую нежность улыбки, закравшейся в тон голоса — речи о вечном сне. — Глубоко в вашем сознании живет неутолимая жажда конфликта. Вы сражаетесь не столько со мной, сколько с человеческой природой. Вы надломлены и зациклены и наивно верите в торжество справедливости. Бесспорно, это было бы по-детски чудесно, если бы кто-нибудь научил вас говорить с людьми без пушек, — он развернулся, омытый кровью лунного света. — Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Вам разве нет? — И мне, сэр Кэйя. И мне. Убийца подошёл ближе, в столкновении взглядов рождая искру. Заплясала сиротливо тьма в гранях серьги, робея на изломе камня. — Без компромиссов? — рубцами сложенный вздох под надтреснутой сенью ресниц. — Естественно, — отпуская сентиментальную глупость, Рагнвиндр достал из-под пиджака револьвер. Альберих сократил расстояние и соприкоснул их губы, студёные и зачарованные, образуя единое горло, позволяя друг другу дышать. Язык коснулся трещинок, словно зализывая раны, исполосовавшие алебастровые запястья неизбежного рока. По полости рта растеклась горечь — жгучий яд, испитый смиренными выверенными глотка́ми из иллюзорных бокалов, поднятых за приторную фальшь, обрекавший на погибель огненных псов и морозных лис. Холодное металлическое дуло упёрлось в живот. — Как давно я хотел это сделать, — Кэйа отстранился, ловя хрупкость тепла последнего касания. Выстрел. Оглушающий звон пулевого поцелуя в глубоком гомоне вакуума меркнувших звуков. Падение тела. Развороченные внутренности на лезвии контраста посмертной блаженной улыбки. Рваное дыхание. Сыщик осел на пол, закрывая глаза тому, за кем гнался последние несколько лет. Могли бы остаться целыми, но были возбуждены войной. Могли бы тонуть в пряности уст, но роняли шрамы и кровоподтеки. Вампирическая жажда ненависти на срезе влечения, чувство нежности, подобное любви несчастья к сиротам, пожара к дереву, вечности к цветению лугов. Рагнвиндр целовал в веки затмение синего солнца, наблюдая, как отправлялся следом за лисьей поступью его собственный гибнувший в яде след, и мучаясь мыслью, что будет им сниться на глубине.

***

Лишь поздней ночью в отдалённой комнате поместья нашли два хладных тела на полу в лунном свете. В последней битве спутались непокорно вальсировавшие в вязкой чернильной патоке мглы сапфировые и алые пряди, сливая лёд и пламя в вечном поцелуе.