Огонек в темноте

      За окном зима и холод, да и в комнату невольно проникает прохлада, но Дилюку жарко. И в голове ни одной нормальной мысли, лишь картинки, от которых дыхание сбивается и сердце бьется, как сумасшедшее — он пытается прогнать их, подумать о чем-то другом, но почему-то не может.       Возможно, не хочет.       Признавать это страшно и как-то неправильно, но что еще остается, когда все мысли лишь о том, как аккуратны черты Ивон, как глубоки ее глаза, в которых он тонет, словно в океане, как хочется провести пальцами по изгибам ее тела, прижать к себе, зарыться в мягкие волосы…       — Че-е-ерт, — вздыхает, оперевшись головой о руки.       Там, за дверью рядом с ним, ванная комната, и из нее едва доносится мелодия. Дилюк не хочет вслушиваться, он, честно, пытается не делать этого, но выходит слабо. Точнее — не выходит совсем. Ивон привлекает все внимание, сковывает все мысли, словно напоила не иначе как приворотным зельем — он знает, что это не так, ей это не нужно, но все же думать так немного проще. Самообман, вообще, полезная штука.       На этот раз он не помогает.       Он старается восстановить дыхание, дышать глубоко, медленно, как учили отец и рыцари. Получается как-то слишком жалко даже для него. Дилюк встает с кресла и обходит всю комнату раз за разом, то ускоряется, то идет так медленно, как никогда бы и не подумал, не замечает, как из ванной выходит одетая в сорочку Ивон, как она зовет его с беспокойством в глазах и голосе. Он замирает прямо перед ней лишь спустя несколько минут, вглядывается в лицо, которое не смог бы забыть ни при каких обстоятельствах, и, словно завороженный, касается ее щеки.       Ивон вздрагивает от непривычно холодных пальцев: Дилюк всегда обладал почти обжигающе горячими руками, чье тепло чувствовалось даже через перчатки, и ощущать почти ледяные кончики пальцев странно. Настолько странно, что она замирает. Терпеливо ждет, что возлюбленный предпримет дальше, и едва сдерживает радостную улыбку, когда он припадает к ее губам своими.       Поцелуй почти до умиления невинный, робкий, но ему Ивон радуется, как самому долгожданному подарку. Она обнимает Дилюка за шею, когда он подхватывает ее под бедра и прижимает к стене позади, зарывается в его волосы, накручивает их на кулак и оттягивает, когда кислорода перестает хватать.       — С чего такой пыл? — глубоко дыша, Ивон спрашивает и не отводит глаз.       Дилюк отвечает, пожалуй, едва ли не впервые в жизни совершенно откровенно и честно:       — Ты сводишь меня с ума, мой ангел.       Признаться, она и сама едва остается в своем уме.       Сердце бьется так сильно и быстро, что кажется, еще немного и от него ничего не останется. Руки трясутся — Ивон вся дрожит в объятиях и чувствует Дилюка, как по телу то и дело пробегают табуны мурашек, как это самое тело напрягается, пытается ощутить все, что только можно. Стать чуть ближе, снять с него эту дурацкую рубашку и коснуться горячей кожи, почувствовать этот контраст между теплом и холодом… От одних только мыслей дыхание сбивается сильнее.       В голове пусто: ничего кроме страстных мечтаних.       — Предлагаю переместиться на… кровать.       Ивон не знает, как ей удалось произнести хоть слово, и восхищается самой себе. Чтобы в таком состоянии и связать мысли в предложение? Настоящая героиня, не иначе!       Дилюк не говорит ни слова, лишь послушно подходит с ней на руках к кровати и аккуратно опускает ее на одеяло. Оно холодное, настолько, что Ивон не в силах сдержать ерзаний, она безуспешно пытается спрятаться от поглотившей дрожи и замирает только в тот момент, когда сталкивается лицом к лицу с горящими огнем глазами.       И снова контраст.       И снова горячие, как пламя, ладони, которыми Дилюк касается ее кожи, ведет от самой шеи ниже, к груди. Губы, что касаются шеи и обжигают, как воск, стекающий со свечи. Мягкие волосы, щекочущие и так сходящее с ума тело… Столько ощущений за раз, и все — одурманивающе приятные, голова от них идет кругом. Хочется большего.       — Можно? — спрашивает он.       — Пока я не скажу «стоп», можно все, — отвечает Ивон и разрешения не спрашивает. Просто касается чужих губ своими, обнимает его за шею и наслаждается, как в последний раз.       Она прижимается так сильно, как только может, углубляет поцелуй и чувствует-чувствует-чувствует. Так много всего и сразу, что сходит с ума. Это безумие звучит как самая сладкая награда за все ее труды, и Ивон не спешит от нее отказываться, впивается ногтями в широкую спину Дилюка и царапает его, выводит линию за линией, чувствуя, как от этих почти невинных действий он все больше теряет контроль.       Кто вообще сказал, что у Полуночного Героя много терпения? Не верьте, он самое настоящее пламя, и дразнить его — особое удовольствие, дозволенное немногим.       — Прекрати… — Он приподнимается, прерывая поцелуй, и дышит глубоко, почти жадно.       — А то что?       — Накажу.       — Накажи.       Ивон непроизвольно улыбается, не разрывая зрительного контакта, и ерзает. Жар вперемешку холоду уступают место игривости, удовлетворению от чужого взгляда, от тут же расправленных плеч и едва слышного:       — Сама напросилась.       Дилюк резко сжимает оба ее запястья в руке и вдавливает в кровать прямо над головой Ивон, не давая и шанса вырваться из хватки. Он втискивает ногу меж бедер и кусает сначала шею, а после — около ключиц. Ему впервые не хватает рук: хочется дотронуться до всего и сразу, сжать одну из аккуратных грудей, поиграть с сосками на обоих, коснуться там, внизу, заставить Ивон под ним извиваться от всех этих игр, увидеть — нет — услышать просьбу из ее уст.       Хватает только одной лишь мысли об этом, и Дилюк чувствует, как становится тесно в штанах. Контроль держится на жалкой ниточке выдержки — он почти слышит, как она медленно рвется.       И выпускает все пламя на волю.       Он припадает губами к соску, кусает, тянет на себя и тут же, извиняясь, лижет — взгляда не отводит, следит за каждой ее эмоцией. Ему это важно, а Ивон кажется, что она умрет от этого всего.       Они продолжают.       Дилюк нравится контролировать весь процесс, нравится вот так делать все, что вздумается. Спускаться все ниже и ниже, даже если ради этого приходится отпустить ее руки, становиться на колени, когда кровати перестает хватать, и касаться губами вульвы тоже — его будоражит, ему хочется больше. Дилюк посасывает клитор, слегка зажимает его между зубами, не сильно — он чувствительный, а делать Ивон больно в планы не входит.       Зато входят ее стоны, то, как она прогибается от каждого движения языка, звук рвущегося пододеяльника и сбитое в край дыхание. Пожалуй, он тоже любит ее дразнить, и потому заходит дальше, проникает в нее пальцем и массирует там, внутри. Ищет подходящий угол, вслушивается в ее голос. А вслушиваться приходится: у Ивон неожиданно тихие, сбивчивые стоны, вся звонкость пропадает, и в этом есть свое очарование. Дилюку нравится.       Покажите хотя бы одну деталь в Ивон, которую он не любил бы — такой нет.       — Дилюк… — Ей едва удается произнести имя, как он резко проникает пальцами глубже. Тело прогибается с такой силой, что приходится быстро подставлять локти, лишь бы не упасть, у Ивон перехватывает дыхание. Она не может произнести еще хоть слово и только открывает рот, словно рыба.       Он и сам не ожидал от себя такого и на несколько секунд замер, чувствуя, как внизу все уже болит от переполняющего желания. Дилюк поднимается, вновь смотря прямо в глаза возлюбленной, и расстегивает ремень так быстро, как только может, а после — спускает штаны на пол вместе с нижним бельем. В голову приходит столь же пошлая, сколь и неожиданная мысль, и она отчего-то нравится. Он усмехается, вновь забираясь на кровать и нависая над Ивон.       — Скажи… Ты ведь умеешь ездить верхом?       — Ч-то? А!..       Дилюк резко подхватывает ее и переворачивается, усадив Ивон на живот. Теперь сверху вниз смотрит именно она, и, Боже, он готов поклясться, что ее возвышающийся над ним вид — самое прекрасное, что придумал Барбатос сразу же после самой Ивон.       — Негодник, — фыркает она и приподнимается, шатаясь. — Тогда уж держи меня.       Он послушно придерживает ее за бедра, пока Ивон медленно опускается, опираясь о его грудь. Ощущения не были болезненными, но и приятными по началу — тоже. Найти нужный угол у нее получается лишь спустя несколько секунд, Ивон сжимается, стоит подобрать его, двигается медленно, не решаясь сесть на всю длину, но долго ей сдерживаться никто не дает: Дилюк контролирует и то, что контролировать, казалось бы, не должен, то отпускает ее бедра, из-за чего Ивон каждый раз невольно опускается ниже, чем того хочет, то заставляет двигаться быстрее.       Руки у него сильные, а хватка крепкая, и сейчас вся ее свобода — ловушка, главный в которой определенно он. Остается только подчиниться, ускориться и запрокинуть голову назад. Она не замечает, как он садится, как ноги сами скрещиваются вокруг него, как грудь прижимается к его и как ее утягивают в поцелуй, сжимая в крепких объятиях.       Ивон не замечает ничего: она тонет в собственных ощущениях и красных глазах напротив, в пламени, от которого все тело словно горит, и наслаждается каждым мгновением. Цепляется ногтями за спину и вновь сбивается с дыхания: внутри все ноет от желания, — сжимается вся, что внутри, что снаружи, и прекратить не может. Это похоже на эйфорию — это она и есть, и когда наступает ее пик, Ивон кусает Дилюка в плечо. Она не знает зачем и почти сразу же зализывает рану, чувствуя, что больше ничего не может сделать: тело не слушается, оно обмякло в любимых руках.       Следовало бы встать, сходить в ванную комнату и привести себя в порядок, но у нее нет ни сил, ни желания. Ивон лишь трется о все тоже плечо и едва слышно шепчет:       — Я люблю тебя…       Дилюк ответить не успевает: она уже спит в его руках, маленькая, уставшая и абсолютно беззащитная. Он с непривычной лаской гладит ее щеку свободной рукой и улыбается, говоря уже в тишину комнаты:       — Я люблю тебя больше, мой ангел.