Опыта нет

Больницы навевают на него тоску столько, сколько Петя Хазин себя помнит. Горькие запахи лекарств, выцветшие бледно-зелёные стены, бесцельно шаркающие по коридорам пациенты и мельтешащие врачи в халатах с частыми жёлтыми пятнами. В детстве маленький избалованный Петя не стеснялся впадать в истерику каждый раз, стоило ему услышать пренеприятнейшее известие: для выписки с больничного надо, Петюнь, наведаться на приём к тётеньке-педиатру. А это, как известно, тошнотворная вонища, пока сидишь в очереди, металлический шпатель в горле, задранная на голову футболка и жуткие ледяные руки в перчатках. Петя пускал слёзы и трогательно тёр глаза кулачками, пытаясь разжалобить маму-омегу, любящую его до беспамятства. Он с детства прослыл тем ещё манипулятором. Печально только, что на отца концерты действовали с переменным успехом. Чаще всего Юрий Хазин бесцеремонно замахивался, грозясь отвесить сыночку лёгкий подзатыльник, но всякий раз останавливал себя, стоило Пете зайтись рёвом с удвоенным усердием. Тогда на его защиту грудью бросалась мать: «Юр, ты с ума сошёл, бить ребёнка?!». Результат из всех истерик и грозных взглядов отца вытекал всегда один и тот же: в детскую больницу хныкающего Петю приводили за ручку, перед этим наобещав золотых гор за хорошее поведение: как минимум, шоколадку, а как максимум — какую-нибудь игрушку. В зависимости от сложности предстоящего визита. Дураком Петя не был, поэтому ни за какую сладость (даже дефицитную жвачку) к зубному бы по доброй воле никогда не пошёл, а вот за новый конструктор… это уже другой разговор, требующий более тщательного обдумывания. Но даже с нарёванными бонусами приятней процедуры, по понятной причине, не становились. Петю это нешуточно угнетало вплоть до конца младшей школы. И вот Пётр Хазин, состоявшийся двадцатидевятилетний майор полиции, лежит на больничной койке и отчаянно боится, будто ему опять стукнуло беззаботные семь. И видит бог, лучше бы врач мучительно распял его на кресте в стоматологической клинике, чем продолжал открывать рот и вещать о безрадостных, нагоняющих тошноту прогнозах. Петя тяжело сглатывает на каждом слове, плохо гнущимися пальцами комкая край одеяла. — Док, давай покороче, — хрипит он несмыкающимися губами, — что с лицом? Совсем пиздец или жить можно? — Жить можно, — уверенно кивает врач, — но так, как раньше, вряд ли получится. Вам, Пётр, очень повезло. Вовремя вытащили. Небольшая часть почти не пострадала, только волосы… — Шрамы будут? — Конечно, но послушайте… Придавленный суровой реальностью, Петя вникает вполуха. Самое херовое он услышал и осознал. Он теперь урод не только внутренне (Петя правда старается это исправить), но и внешне (а вот с этим, блять, ничего не поделаешь). Прикрыв не заклеенный повязкой глаз, Петя откидывается на подушку и съезжает вниз. Надо поспать, отдохнуть, вдруг есть минимальный шанс, что в себя он придёт не в сраной палате государственной больницы (спасибо, хоть индивидуальной), а в своей квартире в шесть утра от пиликания будильника. Петя проваливается в глубокий сон без сновидений, а когда в следующий раз открывает глаз, видит ту же палату и слышит то же пикание приборов. В коридоре стоит гул, воняет лекарствами, а на самом Пете убогая больничная рубашка нежно-голубого цвета. Впервые за много лет хочется слабохарактерно разреветься и пожалеть себя. Он обязан держаться. Кто бы что ни пиздел про слабых чувствительных омег, а Пете пришлось перестать быть таковым ещё в академии. Даже с учётом постоянной отцовской поддержки и покровительства. Поэтому никаких слёз. Он придумает, как выкрутиться, как заставить новое лицо играть за него, а не против. Петя умный мальчик — в определённых вещах — он не пропадёт. Мать не раз говорила об этом, когда перечисляла его немногочисленные, но весомые достоинства. Кстати о ней. Светлана Хазина с вещами первой необходимости приезжает из Москвы на следующий день. По палате Петя пока не передвигается. В пожаре ему феноменально «повезло». Больше всего обгорели волосы и лицо, которые, как раз-таки, хрен потом скроешь под одеждой. Но пёс с ними, с волосами — отрастут, шрамы же останутся с Петей до конца грёбаной жизни. В зеркало он пока не смотрит: морально готовится. Страшно даже бинты видеть, а про то, что под ними, Петя старается лишний раз не думать. Как и о плюсах, которые он обрёл в комплекте к новому лицу. Пока что вырисовывается одно неуверенное преимущество: на рожу он, скорее всего, теперь вылитый Дэдпул. Познавший жизнь и боль, но не растерявший чувство юмора. Почти про Петю. Ну что ж. Не всем быть сладенькими Питерами Паркерами. Но ты-то всю жизнь привык быть именно таким! — твердит внутренний голос. Петя вздыхает. Что есть, то есть. Увидев его, мама подлетает к кровати, заглядывает в перемотанное лицо и еле сдерживает слёзы. Глаза у неё без того сильно опухшие, макияж смазан: тушь потекла, а тоналка нанесена неровным слоем. Маму Петя по-настоящему любит, поэтому старается выглядеть сильным и несломленным. Касается её пальцев своими, залепленными по фаланги. — Петенька, как же ты теперь будешь… — Ничего, мам, всякое в жизни случается. Тем более с моей работой, — говорить непросто, но не утешить её Петя не может. — Отец не поехал? Мама качает головой и тянет фальшивую улыбку: — У него неотложные дела, но он передаёт привет и надеется, что ты скоро поправишься. Петя фыркает. Ну-ну, так отец и скажет ему доброе слово, пусть даже через свою чувствительную жёнушку, бросившуюся в Питер по первому зову из больницы. Хрен там плавал, учитывая, на какой ноте Петя почти год назад торопливо съебался из Москвы, только пятки сверкали, да Нина вслед материла. Отец на смертном одре и то не простит той легендарной злополучной истории с угашенной ездой. Это он ещё не знает, как Петя с Денисом Сергеевичем и наркотой дела решал, а Горюнов... Ой, блять, там вообще лютый пиздец и дебри навороченных за время службы ошибок. Значит, из такого Петя выбрался относительно целым, невредимым, а из пожара в запертом бандитском сарае — нет. Дерьмово, чё. То ли проза жизни, то ли карма в самом деле есть и настигла Петю в форме, которую он ожидал меньше всего. Следующие два дня Петю никто не навещает. Только начальство звонит выразить соболезнования, да Цветков, с которым Петя неожиданно для всех и самого себя относительно сдружился. Ну как сдружился… Петя его подкалывает регулярно и линяет со скоростью света в свой отдел, пока Костян с озадаченным лицом силится выдать такой же остроумный язвительный ответ. На текущем этапе успехов не наблюдается: Хазин дерзкий, как пуля резкий. В участке сплетничают, типа между ними что-то есть — Костя-то альфа. В кои-то веки языкастый Петя пускает ситуацию на самотёк и не пресекает распространившиеся бредни. Тупо нет времени, тем более Цветков безответно цветёт по своему премудрому дубу, то есть Диме Дубину. В его понимании Петя даже в Димкиных корнях не валяется. — Пётр Юрьевич, к вам посетитель, — говорит лечащий врач на четвёртый день смены бинтов и унылого хождения по палате. Петя с удивлением отрывается от айфона: единственное достойное развлечение в царстве пилюль. Вопреки медицинским рекомендациям и одному доступному глазу, он залипает в экран до головной боли. Читает книгу. И не какой-то современный новомодный триллер, а классику. Точнее: «Героя нашего времени», а то чуть не помер, надо хоть школьные знания ради приличия освежить, мало ли, какой пиздец поджидает за следующим углом. Ему перед самим собой стрёмно неучем откинуться. Петя ещё до злоебучего пожара пришёл к выводу, что нужно бы эрудицию подтянуть. Неловко стало, когда на последнем свидании девушка-альфа обозвала его бессердечной сволочью и сравнила с Онегиным, а Петя не вспомнил сходу, кто это такой и почему, самое главное, сволочь. Читать Лермонтова дальше не получается: в палату заходит другой герой собственной персоны. Уже современного Петербурга. Да ещё и с классическими апельсинами в сетке. Петя молча откладывает телефон. Если бы огонь пощадил брови, он бы обязательно и очень выразительно вздёрнул одну из них. Но приходится довольствоваться малым и смотреть, как пират, одним зрячим глазом. Гром еле заметно мнётся в пороге, подхватывает стул у двери и подносит к кровати. Садится. — Привет, — первым подаёт голос Петя, привычно пододвигаясь поближе. У Грома очень приятный одеколон, от которого (особенно перед наступающей течкой), напрочь сносит голову и чувство самоуважения. Петя каждый раз себя одёргивает, чтобы не прильнуть к шее и не провести по ней носом, обнюхивая долго и безотрывно. Чёртова омежья сущность. — Привет, Петь, — басит Гром, без стеснения вглядываясь в его лицо. Точнее на то, что от него осталось. Бинты не спасают ситуацию. — Как ты? Петя неуютно передёргивает плечами. В самом деле, как он? Хороший вопрос. Дорожку занюхнуть хочется, если совсем по чесноку, но Петя пока не настолько отчаялся, чтобы самолично смыть в толчок долгие месяцы тяжёлой реабилитации. Он то время еле вывез на своём горбу: отощал страшно, что скулы выпирали, как на голой черепушке, в депрессию едва не впал. Потом полгода в себя приходил и просыпался ночами от ощущения наркотической эйфории. — Не знаю. Нормально, наверное. Могло быть хуже. — Петь, — Игорь замолкает, тяжело подбирая нужные слова в своей вечно прикрытой кепкой голове. Хочет что-то важное сказать. — Я… вообще, как тебе тут? Хорошо кормят? Я вот тебе апельсинок принёс, ты вроде любишь… — Так себе кормят. Жижами всякими. Спасибо за апельсины, конечно, только у меня на них аллергия с детства. Обсыпает спину. — Аллергия? Но как же… Гром затыкается и выглядит до того непривычно растерянным, что Петя не удерживается и тихонько посмеивается, опустив голову. Вроде не одно задание совместными усилиями распутали, а смущения на этой суровой ментовской роже Петя за почти одиннадцать месяцев работы ни разу так и не усматривал. До сегодняшнего дня. Помнится, Гром сохранял хладнокровие даже тогда, когда в управлении у него встал на Хазинскую задницу в облегающих брюках. А Петя что? Ему польстило и окончательно вышибло из головы все комплексы, когда-то вбиваемые тупым бывшим относительно костлявости его фигуры. Если уж у выборочного Грома в штанах стало тесно… Да, Петя определённо хорош. Был, пока огонь не оседлал его обманчиво милую мордашку. — В следующий раз принесу тебе яблоки. — Слишком твёрдые, мне больно грызть. Лучше бананы, — Петя никак не комментирует первую часть реплики. Просто не понимает, зачем Игорю таскать ему яблоки, зачем приходить. Будто они друг для друга больше, чем коллеги и, за некоторыми случаями, напарники. — Бананы так бананы. Повисает тишина, нарушаемая только сопением Пети из-под бинтов. Для них подобное давно перестало быть неловким. На заданиях они обсуждают исключительно рабочие вопросы, никогда не откровенничают, не интересуются планами и увлечениями друг друга. Из личных наблюдений Петя точно знает, что Игорь любит уличную еду из ларьков, брать дела на дом и обтираться в участке в свои заслуженные выходные. Из друзей у него омега-Дубин и альфа-Пчёлкина, а на личном… судя по всему, пустота, как в вакууме. По крайней мере, никаким омежкой от него не несёт. Своего истинного Гром, скорее всего, не встретил и вряд ли хочет что-то с этим делать. Прямо как сам Петя, почти полностью потерявший надежду после двадцати пяти. Не так уж давно, если подумать. И если раньше шансы понравиться предначертанной половине составляли ноль процентов (учитывая насыщенное прошлое), то теперь все минус десять. Нет, Петя не считает себя чмом зашуганным и никому не нужным, просто объективно оценивает шансы. Если его альфа не слепой героинщик, лишённый морального компаса, вряд ли Петя его по-настоящему заинтересует. Да и ему самому в хер не упёрся такой «подарочек». — Слушай, Петь, ты это, прости меня, если сможешь, — разрождается Игорь. Петя снова забывает, что лицо у него, как у мумии, поэтому ничего на нём не прочитать, даже если очень захочется. Да и единственный глаз не блещет выразительностью. Петя старательно прокашливается. Горло саднит и першит. Естественно, зачем пришёл благородный Гром, как не за тем, чтобы принести извинения перед своим неудачливым покалеченным напарничком. А ведь Петя жопой чуял: не надо было в то дело вцепляться, как оголодавший пёс в кусок мяса. Отдал бы инициативному Дубину и не парился, так нет же, самому жжётся рядом с Громом покрутиться и повдыхать этот его одеколон загадочный из пары нот, одна из которых голый спирт. Докрутился, Петенька? Поздно пить Боржоми, когда почки отказали. — Дядь, хуйню не мели, я тебе по гроб благодарен. Если бы не вынес меня, то одним лицом вряд ли бы ограничилось. А я, знаешь, пожить хочу. — Я мог раньше опомниться… а то пока этих крутил, сарай разгорелся вовсю. Я тебя потерял. Главаря, Щукина, мордой в землю. Хорошо, хоть сказал быстро... — А дальше? — Прокопенко рассказал Пете, что произошло, но в общих чертах. Мол, Игорёк вломился, вытащил тебя бессознательного и вызвал скорую. Вот и сказочке конец. — Я с ноги выломал дверь и увидел тебя… на полу лежал. Огонь совсем близко подобрался, лицо тебе жрал. — Неприятное зрелище. — Я тогда об этом не думал. Схватил на руки и бежать скорее. На улице волосы затушил и позвонил в скорую, — Игорь переплетает пальцы, смотря прямо. — Блядская проводка! Вот ни раньше ни позже перемкнуло. Я чуть-чуть не успел, Петь… — Хуеть, — огрызается Хазин, — уймись, а, от всего сердца тебя прошу. — Не уймусь, Петь-Хуеть. Стыдно мне. Ладно я бы с рожей обожженной ходил – один разговор, но ты… — Что я? — голос срывается самым мерзопакостым образом. — Скажи уж прямо, что кроме смазливого рыльца ничего хорошего у меня не было, а ты, типа сволочь такая, последнего лишил. Ах, как теперь жить, не представляю… Игорь ошарашенно округляет глаза и приоткрывает рот. Растерялся от правды, возразить ничего не может, бедненький. Петя натягивает одеяло повыше и переводит взгляд в область своих колен. Не нужны ему Громовские утешения. Даром не надо. Пусть подавится. Он и так справится. Без помощи и поддержки. Не впервой. Он сам по себе. — Это херня. Всё, что ты сейчас сказал – херня. — Да ну нах? — лающе смеётся Петя. — Дурак, какой же дурак. Ты на меня отношение к себе не перекладывай, — Игорь трёт бледное от хронической усталости заросшее лицо. — Я никогда не думал о тебе плохо. Наоборот, помогал и не особо возражал, когда нас в напарники поставили. Дядя Фе… Прокопенко только сказал, чтобы я берёг тебя, защищал, а я… Вот на этом моменте сам Петя выпадает в осадок и не знает, как понимать услышанное. Приподнимает руки: — Погоди-погоди, что значит берёг, защищал? Игорь вздыхает и массирует виски. Обычно он делает это, когда не может избавиться от головной боли, когда таблы не помогают, а кофе делает хуже. — То и значит. Чтобы в обиду не давал. Ты, конечно, ничуть меня не слабее, но всё-таки омега и по-другому устроен. Тебе детей рожать… — Так-так-так, притормози, — сказать, что Петя в ярости, не сказать ничего, — какие, нахуй, дети? Ты не охуел ли часом? — Петь… — Ебало завали. Повторяю вопрос для особо одарённых: ты не охуел ли часом, Игорь Константинович? — Петя забывает про всё на свете: и про больное горло, и про ожоги, горящие от слишком активного использования мышц лица. — Значит, всё это время ты был сексистом и шифровался? — Что? Я не… какой сексизм, Петь? Ты о чём вообще? — Игорь выглядит до того нелепо и потерянно, что, будь такая возможность, Петя бы сделал фотку и отправил в чат участка. Картина маслом: в двадцать первом веке бравый майор оказался заложником стереотипов. — А может быть ты омегафоб? Что ещё мы о тебе не знаем? По вечерам любишь трахать таких же брутальных самцов? Ну же, не стесняйся! Это многое объясняет. Например, почему ты такой одинокий хуй. — Да-а, — тянет ахуевший Гром, — мощно тебя черепушкой приложили… — А ты тему-то не переводи! — бесится Петя, поглядывая в сторону сетки с апельсинами. Думает схватить и начать кидаться в Грома по одной, пока не попадёт в глаз и не выбьет трехочковый. — Я защищал тебя с физиологической точки зрения, мудень неблагодарный. Не потому, что считаю слабее или хуже, а потому, что не хочу твоих травм. Чтобы бесплодия не было или другой какой-нибудь хуйни, чтобы ты и дальше оставался… — Игорь абстрактно взмахивает рукой. — Оставался красивым? — самостоятельно догадывается Петя. — Да. Оставался красивым. Теперь не будет так, как раньше. — Это точно, — в воздухе очерчивает контур головы. — Догадываюсь, что это в принципе сложно назвать лицом. — Блять, — Игорь хлопает себя по лбу, — я опять сказал не теми словами, которыми хотел. Послушай, Петь… — Нет, это ты послушай, Игорь, — Петя складывает руки на груди. — Я до скончания жизни буду благодарен, что ты меня спас, но не надо пиздеть, окей? Да, теперь я урод. Бойся, потому что карма существует. Предлагаю на этом закончить. Игорь отмалчивается. Смотрит Пете в единственный глаз и молчит как партизан. Не поймёшь, то ли согласился, то ли с минуты на минуту опять начнёт свою линию гнуть. Хер этого Грома прочитаешь. Закрытый, как ядрёный бальзам «Золотая звезда». Если кому и открывался, то это было давно и вообще вам показалось. — Петь, я не могу так. — Зато я могу. Да-да, понял, тебе очень жаль. Если станет легче, считай, что я тебя великодушно простил. Целуй пальчики и свободен, — Петя величественно протягивает руку в непоколебимой уверенности, что Гром очнётся и заслуженно пошлёт его нахер. Игорь перехватывает пальцы, на несколько секунд прижимаясь губами к перемотанным костяшкам. — На сегодня закончим, но знай, что ты говоришь хуйню, — спокойно выносит вердикт он, незамедлительно получая в беспристрастную харю Хазинский фак. Оставленные апельсины Петя в тот же день вручает врачу и просит раздать пациентам, а сам вечером решается на страшное: лицезреть, наконец, текущее положение во всей красе. Прочувствовав важность момента, доктор снимает бинты и, захватив цитрусы, понимающе удаляется из палаты. Взяв телефон, Петя включает фронтальную камеру и наводит на своё лицо. Судорожно втягивает ртом воздух, которого резко перестаёт хватать. Всё даже хуже, чем он думал. Родившийся младенец, весь красный и скукоженный, как кожура пресловутого апельсина, и то покрасивее будет. Он же страшный, как атомная война. — Пиздец. Петя откладывает телефон и переводит дыхание, а когда врач аккуратно заглядывает, то просит его дальше выжидать в коридоре. Голова идёт кругом. Нет, он лишних надежд относительно ожогов никогда не питал, но чтоб настолько плохо… Увиденное шокирует до глубины души, будто не Петя вчера весь вечер аморально смотрел на фотографии жертв пожаров и радовался, что ему хотя бы не пришлось ничего ампутировать. А лучше бы ампутировали лицо, потому что без него было бы очень даже недурно. Терпимо, по крайней мере. Не то, что сейчас. — Пётр Юрьевич, вы в порядке? — осторожно спрашивает вернувшийся врач. — Доктор, я хочу умереть, — упавшим голосом отвечает Петя.

***

Гром таскается к нему каждые два дня и, серьёзно, если бы Петя не знал, что лучший полицай Питера загибается от вины, то решил бы, что Игорь за ним ухлёстывает. С собой он стабильно приносит фрукты и ягоды, все обязательно мягкие, свежие и сладкие: бананы, киви, даже клубнику и малину умудряется не в сезон раздобыть. А в один из дней вдруг заявляется с букетом тюльпанов и пока обалдевший Хазин смотрит на нежные покачивающиеся бутоны, пристраивает цветы в маленькой вазочке на столе. В голове вертятся слова Костяна, навестившего Петю двумя часами ранее. Из последних сплетен: в участке недоумевают, что стряслось с непоколебимым стальным Громом. Дело вот новое взял, с Дубиным в паре работает, но как-то без былого огонька, что ли. Может зависнуть над монитором и не отзываться, звездюли от Прокопенко принимает молча и не защищается, как всегда было. Самое поразительное: периодически уходит за час до конца рабочего дня. Такой жести раньше не случалось, особо инициативные начали ставки принимать, не разбили ли легенде питерской полиции сердечко. «Хандра у него, наверное, или кризис» — в свою очередь пожимает плечами Костик. Никто почему-то не додумывается связать Громовское состояние с пиздец-событиями минувшей недели. Не станет же Цветков о таком умалчивать! Петя трёт запястья, в кои-то веки не зная, что сказать. Он ведь не стоит… всего этого. Заботы, нервов, даже времени на дорогу, а Игорь всё равно переживает и таскается, как по расписанию. Вот, цветочки принёс. — Гром, ты чё? — оклемавшись от потрясения, настороженно щурится Петя. — Ничего. Захотел приятно сделать. Любишь тюльпаны? — прежде чем сесть за стул, Игорь оставляет на столе парочку стареньких книжек. Услышал, значит, ворчание врача из-за Хазинской привычки до ночи читать в телефоне. Второй глаз наконец-то размотали, нагрузка на зрение сократилась, а значит, можно и дальше залипать в экран, но Петя собирается отдать предпочтение книгам, раз уж Гром запарился и принёс. Такое ценить надо. — Не знаю, мне редко цветы дарят, — спустившись с кровати, Петя подходит к столу и склоняется над букетом. От тюльпанов исходит легкий свежий аромат, отдающий травой и мёдом. Они не воняют на всю палату, как лилии или розы. Запах ненавязчивый и очень приятный. Наслаждаясь, Петя прикрывает глаза. Его внутренний омега тает ото всех знаков внимания со стороны скупого на эмоции Игоря Грома. Сам Петя с трудом может объяснить своё ненормальное влечение. Вроде не школьник уже, чтобы от альфы колени подгибались да щёки алели. Не иначе, как дело в приближающейся течке. Перед ней и во время Петю стабильно на Громе клинит, словно старый компьютер на очередном обновлении Майкрософт. — Бывшие не приносили тебе цветы? Я не говорю про праздники. Просто так, — с напускным интересом рассматривая книги, как бы к слову вопрошает Гром. Это первый раз за все месяцы, когда он спрашивает Петю не о деталях расследования, а о личном. О том, что было ещё в пропащей ненавистной Москве. — Зачем интересуешься? Игорь опускается на уголок кровати и ладонью проводит по покрывалу, расправляя невидимые складочки. Поднимает голову, внимательно заглядывая Пете в глаза. — Проявляю к тебе заинтересованность. Немного опешив от неприкрытой действительности, Петя отрывается от тюльпанов и тоже садится на кровать, чуть поодаль, чтобы случайно не коснуться Игоря коленкой. Значит, заинтересованность… к нему, к Пете Хазину, еле как расхлебавшему проблемы в столице и торопливо съебавшемуся, от греха подальше, в Питер. Наркоману в завязке и просто не очень хорошему человеку, сломавшему стаффом не одну жизнь. — Какая заинтересованность, Гром? Башкой в сарае приложили меня, а хуйню несёшь почему-то ты. Вот как так? — Противный, — Игорь ему по-доброму улыбается и подбирается поближе, уверенно сокращая расстояние, пока не прижимается бедром. В нос ударяет манящий одеколон, жаль, распробовать не получается: запах мешается с больничной горечью, но Петя волей-неволей всё равно успокаивается и начинает вдыхать глубже, раздувая ноздри. По необъяснимым причинам он чувствует себя очень защищённым. — Ты про меня совсем мало знаешь. — Давно нет. Юлька, подруга моя, на тебя столько всего нарыла, да и я впрягся. Теперь знаю достаточно, — вопреки здравому смыслу, Игорь гладит его руку, сжимающую колено, и очерчивает костяшки с заживающими ожогами. — И про сфабрикованное дело, и про твоё прошлое торчка, и содержание того самого видео мне рассказали… Петя сжимается и сбрасывает его руку, быстро-быстро моргая. Не зря говорят, куда ни девайся, а прошлое в любой точке мира достанет и коварно вцепится в жопу. Ничего удивительного, что Гром со своей дотошностью к деталям сумел прознать про него всё, что можно и нельзя. Хочешь не хочешь, а слухами земля полнится, тем более учитывая Петины напряжённые отношения с московскими коллегами по цеху. Они, небось, только и ждали момента поднасрать напоследок, всё Пчёлкиной вывалили и ленточкой повязали. Последствий для себя сегодняшнего Петя почти не боится: после нападения Горюнова и рехаба он с максимальной аккуратностью вышел из наркоделишек. Пришлось, конечно, откупаться и разрывать все каналы, но это стоило того, чтобы в Питере, начиная подобие новой жизни, не бояться получить дуло пистолета в спину. И всё равно недолго музыка играла, недолго Петя с Игорем бок о бок на страже закона стоял. — Чего ты, Игорь Константинович, сейчас добиваешься? А как же хорошее отношение, а как же оберегать и защищать? — Петя смотрит утомлённо. Может, в другое время и отреагировал бы куда эмоциональней: орал, защищался, проклинал. Теперь на него навалилось всё и сразу, поэтому Петя просит малого: дайте, блять, в себя прийти и с новой рожей смириться. Какие наркотики, какие сфабрикованные дела, какая заинтересованность… — Ничего не изменилось, — уверенно кивает Игорь, — я и так не ждал, что в Москве ты занимался благотворительностью, а по выходным волонтёрил в приютах для животных, — цепляет его за подбородок и разворачивает к себе. — Считай, избавляю от необходимости страдать о моём незнании и думать, как обо всём рассказать. — Ну, раз примерно понимаешь мои грешки, ответь самому себе: сдался я тебе такой? — остро ухмыляется Петя. Глаза не отводит, голову не опускает, только от тёплых пальцев на своём подбородке отмахивается, как от назойливой букашки, и отодвигается. Игорь наклоняется, глубоко вдыхая. Лицо его становится каким-то совсем умиротворённым и возвышенным, будто для себя Гром уже давно всё решил и понял. Даже неизменные складочки на лбу исчезают, лишая Петю возможности провести по ним пальцами и разгладить. — Сдался, Петь, ещё как сдался, — он аккуратно касается бинта в районе щеки и очерчивает неровные сетчатые края. — Я ведь правда долго думал, почему получилось, что с тобой все мои принципы идут по пизде. Не могу я больше сопротивляться, понимаешь? Не могу. Хочу видеть тебя как свою пару. Сглотнув, Петя перехватывает руку, не позволяя дальше ласкать своё лицо через бинты, и стискивает шершавые пальцы. Вот что Гром такое несёт? Петя ведь тоже… тоже не может. Только он-то думал, что обречён на безответное влечение, а оно вон как сложилось. Ещё и Игоря от количества чувств прорвало, как лесной ключ по весне. Видать, долго в себе копил и взвешивал. А может… Петя принюхивается, улавливая прежние нотки свежести. Значит, соль не в приближающемся гоне, отключающим мозги у подавляющего большинства альф и заставляющим городить несусветную чушь, лишь бы завалить желанную омегу в койку. Гром реально хочет с ним отношений. Дожили. И Петя совершенно не понимает, как на это реагировать. — Сам же потом будешь упрекать за прошлое, а я, знаешь ли, такое терпеть не стану – пиздану, что мало не покажется. Игорь ухмыляется, издаёт приглушённый смешок и качает головой: — Не буду, Петь, обещаю. Ты совсем другой человек, смысл ворошить то, что уже прошло? — уверяет искренне, будто в самом деле верит, что сейчас, в Петербурге, в палате государственной больницы, Петины ошибки ничего для них обоих не значат. Будто не страшно попытаться. Это говорит тот самый Игорь Гром, известный своей честностью, порядочностью и преданностью идеалам, что в Москве и то пренебрежительно шептались. Ему бы Диму Дубина в избранники — во какой союз в участке пропадает. — Повторишь всё это, когда увидишь то, что здесь, — Петя уныло качает головой, подёргивая кончик бинта. — Не факт, что у тебя на такого меня в принципе встанет. — Нет, всё-таки дурак. Клинический, — Игорь наклоняется и невесомо прижимается к его губам. Петю с головой затапливает свежесть и спокойствие, будто посреди леса он лежит в деревянном домике с прозрачной крышей, об которую бьют капли летнего дождя. Игорь не засасывает, так, по-ребячески чмокает, чтобы тут же отстраниться и легонько погладить по щеке: — Жду не дождусь, чтобы поцеловать тебя нормально. — Вообще-то, я не ответил согласием, — Петя дышит через раз, переполненный абсурдным в его ситуации счастьем. Отец выписал из завещания, известная блогерша знает обо всех проёбах, пожар сожрал половину лица, а Пете хочется улыбаться во весь рот и верить в хэппи энд, стоящий следующим пунктом. Ага, только в его случае, «Пунктом назначения». — Кончай ломаться, Петь. Вот что ты теряешь? — проявляя верх романтизма, Гром переплетает их пальцы и нежно гладит красную кожу. — Я же вижу, последние полгода тебя тоже кроет. Постоянно вертишься рядом, одеваешься во всякое… как павлин передо мной крутишься, в каждое задание лезешь, лишь бы Димку не приставляли. Ревнуешь к нему? Правда, Петь? — Игорь торопливо шепчет ему в лицо, радуясь, что может наконец-то высказаться и не бояться получить в рожу кулаком, а для начала, в целях разогрева, местным кофе. Это он не видел, как Петя в детском саду Мишке в глаз пластмассовой машинкой зарядил за то, что тот посмел уйти играть с другим омегой. — И перед течкой ты всегда светлые штаны в облипочку надеваешь. А последний раз, когда мы с задания ехали, у тебя ведь началась… — сглатывает, — ты сделал вид, будто ничего не происходит. Хорошо, в машине освежитель работал, а то я не знаю, как держался бы, учуй твой запах. Ты потом вышел с мокрыми штанами. Совсем чуть-чуть, но меня от этого пятнышка размотало дико… Первым делом ломанулся в туалет: дрочить, как подросток какой-то. Петя отчётливо помнит своё поведение за последние полгода и, менее отчётливо, тот стыдный день. Помнит, как несколько месяцев упорно открещивался, мол, не нужен мне этот ваш звезда-пизда Гром, а на самом деле, стоило накрыть, в первый же день течки на стену от желания лез, будто Пете снова семь, а Игорь — самая желанная карточка в колоде «Покемонов». Только теперь всё по-взрослому. Так и страдал с любимым дилдо в заднице, пока не захотелось то ли проверить чужую выдержку, то ли поднять самооценку, а на самом деле — очаровать с физиологической точки зрения. Так, как Петя умел лучше всего на свете. Умом он не блещет, покладистым характером тоже. Вот и остаётся в сухом остатке: рожа да жопа. Первое и то умудрились забрать! — Сдаюсь, дядь, давай попробуем. Ты слишком убедительный, — предсказуемо капитулирует он. Можно подумать, у Пети есть другой вариант. По-хорошему, несколько вариантов есть всегда: Игоря можно витиевато послать, как Петя любит; можно поморозить, пообещав подумать; можно ответить взаимностью, а на следующий день сделать вид, будто ничего нет и не будет. Но во-первых, весь год Петя учится вести себя не как последнее говно, а во-вторых, Игорь нравится куда сильнее, чем хотелось бы для сохранения душевного спокойствия. Переполненный предвкушением, Петя подаётся вперёд, стремясь прижаться, насколько позволяет израненное лицо, к Громовой шее, и понюхать уже по-человечески. Петя догадывается, что у Игоря, вкупе с загадочным одеколоном, запах приятней, чем у всех альф в Хазинской жизни вместе взятых. Нина с её шиповником и свежескошенной травой рядом не стояла. Петю абсолютно не привлекал её аромат, иногда даже подташнивало, будто краски нанюхался, пусть на протяжении их отношений он и доказывал сомневающейся Нине обратное. Пристроиться у сильной крепкой шеи Пете не позволяют: в палату с бинтами на подносе врывается его лечащий врач. Уже пора? Долго же они с Игорем языками чесали. Сдерживаясь, чтобы не застонать от очевидной досады, Петя отстраняется и расцепляет их пальцы, намертво вцепившиеся друг в друга. Игорь понимающе отходит подальше, давая врачу простор для дальнейших действий. Сурово упирает руки в бока, словно следит, чтобы Пете случайно не навредили. У него такие же глаза на заданиях, когда инфу собирать надо и опрашивать всяких тупиц. — Пётр Юрьевич, ваша пара может выйти, а может… — доктор настороженно косится в сторону замершего изваянием Грома. — Нет-нет, моя пара, — саркастично подчёркивает Петя, — хочет остаться и посмотреть, как обстоят дела. Игорь дарит ему мимолётную благодарную улыбку. Значит, ждал Петиного решения и, в случае чего, без вопросов готовился оказаться выставленным в коридор. Дозировать впечатления — явно не про Игоря Грома. Этот хочет охватить всё и сразу: и Пете признаться, и ответ получить, и последствия пожара увидеть. Пока доктор аккуратно разматывает бинты, Петя втягивает побольше воздуха и задерживает дыхание, будто готовится с размаху сигануть на дно озера. За время, что он прохлаждался в больничке, ситуация заметно улучшилась. По крайней мере, Петино лицо больше не напоминает маску Фредди Крюгера. Оно по-прежнему красное, как жопа макаки, с отслаивающейся кожей и большими пятнами, но хотя бы не тот пиздец, который Пете «посчастливилось» лицезреть в первые дни в камере фронталки. Он прекрасно осознаёт, что пусть врачи пообещали приложить максимум усилий для благополучного заживления, линии шрамов останутся с майором Петром Хазиным на веки вечные, а одна из бровей, вероятно, никогда не выйдет из состояния тонкой ниточки. А Петя, идиота кусок, когда-то злился из-за кривоватого носа… Оказалось бы хорошо, будь нос и парочка ранений, полученных при исполнении, его единственными физическими недостатками вплоть до самой встречи с урной, потому что в жопу гробы: Петя хочет быть кремированным и в идеале красиво развеянным над Мальдивским морем. — Доктор, оставьте нас, пожалуйста, одних, — просит Игорь. Старые бинты валяются на подносе, а врач, с чувством, с толком, с расстановкой разматывающий новые, останавливается на полпути, кивает и велит не заставлять его ждать слишком долго. Вот вам и государственное учреждение, а говорят, невозможно здесь человеческого отношения добиться от персонала. Брехня. — И как я тебе? — Петя хмыкает, закидывая ногу на ногу. — Красавчик, согласись. — Красивый, — садится рядом Игорь, — как по мне, в шрамах нет ничего страшного. Они тебя не портят. — Банально, Игорь Константинович, ещё скажи, что украшают. — Нет, не украшают, но и хуже не делают, — Игорь качает головой, смотря в его лицо. Ожоги разумно не трогает: пока недостаточно зажили. — По нашим телам можно узнать множество историй. Хороших и не очень. Например, у меня на щеке, если присмотреться, есть небольшой шрамик. Это я в детстве по гаражам прыгал, упал и штырём рассёк. Не самые приятные ощущения, но и в них хранятся свои эмоции. Помню отца, который меня успокаивал, пока вёз в травмпункт; помню, как потом контрольную по алгебре из-за больничного пропустил. Одно цепляется за другое, и сейчас я, пожалуй, даже рад этому шраму. А сколько раз я по работе пиздов получал… страшно представить. — Покажи, — хрипло просит Петя. Игорь послушно распахивает рубашку и задирает футболку. Немного подумав, вовсе небрежно стягивает верх, оставаясь в любимых потёртых джинсах. Встаёт напротив, возвышаясь. Только в районе плеч у него два пулевых, ножевое ниже ключицы в виде улыбки. Следующий отпечаток ножа на животе, а на боку словно осколком стекла резанули. — Это на задержании, — показывает на плечо, — это нарик ножом размахивал и мне зарядил, — тычет в живот, — а здесь вообще по-тупому: не заметил нож-бабочку. — Вот тебя шрамы точно украшают. Подавшись вперёд, Петя осторожно, до конца не веря, что это происходит с ним, проводит пальцами по крепкому тренированному прессу, очерчивая шрамы. Вблизи виднеются другие: бледные и почти незаметные. Сколько же их всего? Теперь Петя намерен идти дальше, постепенно открывать для себя новые истории. Открывать Игоря Грома, который от его прикосновений поджимает живот, дыша глубоко и размеренно. Делает шаг вперёд и наклоняется, почти вжимаясь лбом в его. Петя не успевает опомниться: с головой окунается в свежесть. Хватается за Игоревы плечи и торопливо склоняется над его шеей. Здесь отдаёт особенно остро. Запах, как после дождя, когда выходишь на асфальтированную дорогу и глубоко дышишь полной грудью, стараясь отложить ощущения в копилку памяти. Как было в детстве, когда Петя думал, что отец его по-настоящему любит, а мама в любой ситуации примет сторону единственного сына, а не сбрендившего на репутации и власти мужа. Игорь пахнет лёгкостью и счастьем. Тем, к чему полжизни стремился Петя, но так и не сумел добежать и прочувствовать. — Какой у тебя любимый запах? — волнительно спрашивает, опасаясь услышать ответ. — Апельсины. Когда отец был жив, он перед Новым годом всегда приносил их домой огромными пакетами, а я потом чистил и ел, пока чесаться не начинал. — А я чем пахну? — Апельсинами, Петь. Самыми зрелыми и сочными, — глаза Игоря мягко светятся. — А я? — Асфальтом. Гром недоуменно приподнимает бровь: — Это который только-только уложили? — Это который после дождя. Ты пахнешь для меня лучше всего на свете – свободой. Игорь всё понял в день, когда впервые навестил Петю с сеткой апельсинов и услышал про аллергию. Он, наверное, очень озадачился, а потом дошло. И Грома это совсем не расстроило. Петя чувствует, как расплывается в искренней счастливой улыбке. Она настолько широкая, что больно тянет ожоги, но теперь-то какое до них дело? Петя встретил своего истинного, свою пару, которой оказался даже не сорокалетний героинщик без зубов. И его судьбе абсолютно всё равно, сколько у Пети шрамов. Они Игорю даже нравятся. И Пете понравятся. Когда-нибудь.

***

— Горь, ты скоро? Я еле терплю, чтобы не прибегнуть к старому-доброму методу, — канючит Петя, намекая на мирно лежащий в ящике стола фаллос. — Уже бегу, Петь, кто ж знал, что у тебя начнётся. Завтра должна была… Петя жалобно стонет, ловя на другом конце провода ответную реакцию в виде участившегося спёртого дыхания. Наказав потерпеть совсем капельку, ускоривший шаг Гром торопливо отключается, а Пете, свернувшемуся на кровати в позе эмбриона, остается несчастно потирать скручивающийся узлом живот. Матка будто решила устроить революцию и отомстить за все подавители, которыми Хазин не гнушался травить организм. Последний год спазмы беспокоили едва-едва, но и Петя благополучно забыл, каково это — проводить течки не в компании резинового члена. Он уверен, что организм взбесился из-за постоянной близости Игоря — его единственной признанной природой пары. Минувшая течка выпала на последнюю неделю Петиного откисания в больнице. Игорь порывался на сложные три дня заграбастать его себе, но Петя ответил категорическим отказом. Во-первых, он до сих пор психологически не оклемался от количества новых шрамов, поэтому не хотел представать обнажённым, находясь в одном из своих самых беспомощных состояний. Во-вторых, лишний раз беспокоить эти самые шрамы не стоило: плохо скажется на заживлении. В-третьих, Петя банально привыкал к факту того, что они с Громом предначертаны друг другу судьбой. И если с Игорем более-менее понятно: проучили, чтоб жизнь мёдом не казалась, то за какие заслуги Пете досталось негаданное счастье — загадка дыры. Так или иначе, течку пришлось провести в плотно запертой палате, с таблетками и прокладками в обнимку. Петя подумывал всунуть Игорю ключи и попросить привезти дилдо, но сдержался, решив не искушать грязными фантазиями о своих «развлечениях» за тонкими стенами. Теперь всё иначе. За несколько месяцев ожоги подживают, с лица постепенно сходит последняя корочка, а волосы медленно, но упорно прорастают. Местами (в частности, на виске) они торчат проплешинами, но Игорь — типа в теме — говорит, что это модно, поэтому Петя записывается к мастеру и выстригает правую сторону. Брови редкие, одну рассекает глубокий шрам, а про щетину, скорее всего, придётся забыть раз и навсегда. Последнее немного радует: Игорь уверяет, что прятать Петины скулы — уголовное преступление. Он вообще стал очень словоохотливым на нежности и комплименты. Петя каждый раз понимает: его шрамы — последнее, что имеет для Игоря значение. Главное — живой, здоровый, по-прежнему красивый и самый любимый. На данный момент Пете остро не хватает последнего. Когда Гром добежит до дома, то застанет его при смерти, зато в полной боевой готовности: на кровати, согнутым в три погибели и со спущенными штанами, потому что мягкая ткань слишком давит на стоящий член и трёт нежную головку, сочащуюся смазкой. О помощи своего верного резинового дружка Петя не думает: телу не нужно кончить, телу нужен альфа и крепкий хер с узлом. В чёртовой природе это — одна из самых противных вещей, заставляющая сотни омег каждый день терять над собой контроль и умолять о близости. Сейчас Петя слишком подобрался к опасной границе. Он просто надеется, что не впадёт в горячку, когда температура под сорок, нихера не соображаешь, но хочешь совать в себя всё, что попадается под руку, будь то пульт от телевизора, да хоть ваза, стоящая на прикроватном столике. С Петей такое случалось лишь однажды, в подростковом возрасте, так он на всю жизнь запомнил и с тех пор тщательно вёл календарь течек, чтобы, в случае необходимости, запастись таблетками. Игорь, под стать говорящей фамилии, вносится в квартиру громко и с размахом. Петя давно заметил, что он в принципе не самый тихий сожитель: топает, собираясь на пробежку; хлопает дверью холодильника по утрам и выкручивает кран до предела даже тогда, когда старается сохранять аккуратность. От удара тяжёлая дверь оглушительно шарахает, а штукатурка, которую они не первую неделю планируют подлатать, с хрустом осыпается на пол. На ходу стащив ботинки и бросив куртку на одинокую вешалку, Игорь в два счёта подлетает к кровати. Повернувшись, Петя протягивает к нему руки. Хнычет, сдерживая дрожь в конечностях. Будь кто другой — не Игорь Гром — Хазин бы удавился от презрения к прорезавшейся слабости, но сейчас счёт идёт на минуты. Под Петей — тёмное мокрое пятно, лицо и тело горят от жара, а дырка болезненно пульсирует, требуя принять член. Нынешняя течка — форменное безумие. Петя не помнит, чтобы его хоть раз мазало с такой силой. Кокс ни в какое сравнение не идёт. Исключение: первый раз в средней школе. Петя Хазин и здесь отличился. Пока большинство сверстников лишь болтали о приближающемся половом созревании, Петя корчился дома, отчаянно пытаясь насадиться на пальцы, чтобы потом вовсе впасть в горячку. Таблетки в итоге принесла отпросившаяся с работы мама. — Петька, ты так пахнешь… с ума сойти. Я сразу у двери почувствовал, — не церемонясь, Игорь скидывает на пол оставшуюся одежду и нависает тенью. — Наконец-то, а то довёл меня до страшного состояния, — с нескрываем облегчением бормочет Петя. Вцепляется в его плечи, будто боится, что Гром в последний момент передумает и бросит на произвол судьбы. До синяков впивается пальцами. От родного запаха ноги у Пети разводятся, как питерские мосты по ночам, а спина выгибается сама по себе. Он откидывает голову и дёргает бёдрами. Член, обильно истекающий в период течки, с неловким чпоком ударяется о живот, оставляя след. Сдвинувшись с мокрого одеяла, Петя ёрзает, упираясь ступнями в матрас и поджимая пальцы. Его потряхивает, как от ударов током, каждый раз, когда Игорь проводит огромными ручищами по его спине и бокам. Когда невзначай цепляет вставшие покрасневшие соски и гладит низ живота, затрагивая лобок. Прижавшись коротким поцелуем, Игорь приподнимает его за пояс и проводит двумя пальцами вдоль ложбинки. Собрав смазку, подносит к губам и пробует языком. Петя смотрит неотрывно, периодически забывая делать вдохи и выдохи. Никакой другой альфа не заставлял его чувствовать себя настолько ценным и желанным. — Если ты скажешь, что на вкус я не как апельсиновый сок, то лучше вообще не говори, потому что я буду разочарован, — находит в себе силы усмехнуться Петя. — Ты лучше любого сока, — заверяет Игорь, массируя раскрывшуюся дырку. Он в два счёта переворачивает Петю на живот, заставляя проехаться по одеялу, и ставит на четвереньки. Давит на поясницу. Петя послушно утыкается моськой в кровать и оттопыривает заднюю часть, подмахивая. — Блять… не издевайся, — закрыв глаза, Петя прижимается лбом к сгибу локтя. Он чувствует обжигающее дыхание и губы, выцеловывающие холку, будто Игорь примеряется, чтобы поставить метку. — Апельсинка моя… — Гром, сука! — Петя пробует лягнуться, но попытка проваливается с треском: приглушённо посмеиваясь, Игорь сходу перехватывает его ногу и не позволяет дёргаться. С члена капает, по бедру течёт. Если бы год назад майору Петру Юрьевичу, приторговывавшему наркотой и отстаивавшему Нину перед отцом, сказали, что он будет настолько мокрым от своего истинного, Петя бы расхохотался. Где он и где истинность, обычно идущая рука об руку с преданностью и подлинным счастьем? Вспомнив, что у него, вообще-то, есть совесть, Игорь лёгкими поцелуями спускается по лопаткам и спине, несильно прикусывая влажную кожу и оставляя частые лёгкие метки. Петя не соврёт, если скажет, что за всё время у него было достаточно партнёров. В период течки предпочтение, конечно, отдавалось постоянным. Петю ублажал Валера, который по жизни не мог в прелюдии и сходу лез членом; трахал Сашка, кончающий часто и много; из последних — Нина. Его единственная девушка-альфа. С ней было по-настоящему хорошо, но однажды пришлось здорово пересрать: Пете показалось, что он залетел. Вскоре объявился Горюнов, и Нина, уставшая терпеть его закидоны и проблемы, оборвала контакт. Петя страдал, эгоистично переживая, что больше никогда не найдёт настолько подходящего ему в постели альфу. Иными словами, его ублажали многие, но так, как Игорь Гром — никто. Он будто чувствует Петю лучше, чем самого себя. Знает, где правильно поцеловать, укусить и зализать. Знает, что у Пети чувствительные поясничные ямочки и помнит про тонкую кожу, не позволяющую в течение недели спадать даже самым лёгким засосам. Спускаясь поцелуями, Игорь отвешивает лёгкий шлепок, от которого Петя непроизвольно дёргается, прикусывая губу, и разводит ягодицы, широко проводя языком. Кто-то лижет с неохотой, касаясь совсем кончиком, потому что надо и положено, Игорь же кайфует едва не больше самого Хазина. Собирает губами смазку и просовывает язык. Петя не кончает лишь по велению собственного тела, наконец-то заполучившего избранную пару в один из самых важных периодов жизни. Он стонет в голос, стискивая одеяло. Соседям хочется посоветовать то ли подрочить от души, то ли побиться головой об стену. Лучше, конечно, первое, потому что обрушение дома в историческом центре Питера и то не сможет оторвать Грома от процесса. Слизав тонкую струйку с бедра, Игорь переворачивает Петю на спину, будто тот ничего не весит, и глубоко целует, проскользнув языком. Губы и подбородок у него вымазаны смазкой. Не сдерживая себя, Хазин убирает её губами, с удивлением отмечая, что на самом деле немного отдаёт сладостью и цитрусом. Раньше никаких апельсинов в помине не было: подростком Петя, как и все ровесники, пробовал свою смазку, но не обнаружил в ней ничего удивительного и особенного, сносящегося бошки альфам и вызывающего безумие в глазах. — Я же говорю, моя апельсинка, — улыбается Гром, нежно чмокая в нос. В два счёта раскатывает презерватив и подставляет налившуюся головку. Член твёрдый, хоть орехи колоти. Петя искренне благодарен, что Игорь решил ограничиться языком, а не мучить его своими длинными невыносимыми пальцами. Чтобы сначала два, потом три, а потом Петя бы благополучно кончил и потребовал следующий заход. Игорь входит постепенно, заставляя высоко стонать от неповторимого ощущения заполненности. Петя полжизни, оказывается, глубоко внутри страдал от отсутствия всего этого. Запаха холодного питерского дождя, обветренных губ, колючей щетины и хриплого шёпота, пронизывающего насквозь, как копьё. Закинув ногу на пояс, Петя крепко обнимает за шею. Двигаясь, Игорь выцеловывает его лицо, каждый ненавистный шрам по несколько раз, скользит губами по тонким бровям и прикрытым векам с короткими ресницами. Задерживается в районе висков и прикусывает ухо, языком пройдясь по раковине. У Пети нет сил думать, каким его лицо станет по итогу, сильно ли на нём будут выделяться линии шрамов и отрастут ли нормально брови с ресницами. Петя понимает: Игорю он нравится таким, и осознание этого помогает почти полностью принять себя нового, познавшего жестокость пламени. В конце концов, если ради их любви полагается принести в жертву остальное тело, Петя согласен заранее. — Хороший мой, красивый, замечательный… самый-самый лучший. Петя тает, как кусочек пластилина, забытый на батарее. Они с Игорем плотно прижаты друг к другу, член трётся об животы, заставляя Петю от каждого толчка вздрагивать и сильнее вцепляться в спину, оставляя короткими ногтями красные полосы. Игорь замедляется, входит до толчка, останавливается и по новой. От переизбытка эмоций у Пети к общей мокроте позорно влажнеют глаза. Не хватало слезу пустить для полноты комплекта… Игорь, конечно, вряд ли оборжёт, но тут самому стыдно будет. Почти тридцать лет, а ревёт во время секса, как гиперчувствительный подросток. При течке гормоны шалят, ничего нового, но чтоб настолько… Для Пети сегодняшний день — день неожиданных открытий самого себя. — Горь, пометь меня, — в приказном порядке требует Петя, считая, что лучше момента не придумать. — Попросишь меня об этом, когда закончится течка. Петя недоуменно приподнимает бровь. Они с Игорем вместе, любят и уважают друг друга, планируют совместное будущее и мелкого пиздюка впридачу, поэтому Петя понимает — вот оно. Пора подчиниться законам природы и поставить на себе опознавательный знак «Я — Пётр Хазин, навсегда занят Игорем Громом». Реальность такова, что пусть в медицинской маске до носа и солнечных очках Петя подрастерял прежнюю привлекательность, свободные альфы неизменно ведутся на фигурку и не боятся катить яйца, вызывая у Петиного истинного гневное рычание и прожигающие до костей взгляды. Игорь оказался тем ещё собственником. Метка облегчит прогулки и сильно обезопасит Петю от приставаний всяких мудаков. Ему, ясен хрен, наглую морду расквасить, как повседневное занятие, но хочется пожить и занятым омегой. — Дядь, ты чё? Напоминаю, я твоя пара, и хочу не только член, но и метку, — Петя задирает голову. — Кусай. — Петя, родной мой, — призадумавшись, Игорь сбавляет ритм и наклоняется к нему, соединяя лбы. — Ты хорошо подумал? — Я заебись подумал, не совсем уж не в адеквате, — хочется скорее вернуться к активным движениям внутри себя. — Кусай, как полагается, кому говорю. Серьёзно посмотрев на него, Игорь нежно касается приоткрытых губ, склоняется к шее и с чувством вылизывает выбранное местечко под челюстью, будто дезинфицирует. Запустив пальцы в короткие волосы, Петя прерывисто дышит и дёргается, когда зубы прихватывают тонкую, как и у всех омег в уязвимом месте, кожу. А потом слегка вонзаются. Гром торопливо очерчивает набухающий след языком. — Порядок? Оставленная метка печёт, будто маленький обогреватель, и посылает горячие лучи по всему телу, тяжело оседающие в паху. Петя выгибает спину, притираясь ближе, и чувствует себя до невозможного счастливым. Беспорядочно целует покрасневшего Игоря в губы, щёки и нос, убирая выступившие капельки пота. Теперь они, считай, почти обручились. Оргазм прошибает внезапно. Скрестив ноги за крепкой спиной, Петю бьёт волна наслаждения и — уже к чёрту — из глаз всё-таки текут блядские слёзы. Он не сразу понимает, что произошло и почему конечности ощущаются, как разваренные макароны. Перед глазами стоит пелена, будто по голове саданули, и только щетина колет лицо, пока Игорь сцеловывает главный признак слабости. Он делает несколько глубоких толчков, после чего сдёргивает презерватив и кончает Пете на грудь, будто они в какой-то дешёвой порнухе. Петя проводит пальцами, размазывая семя, и сжимает сосок. Он не видит, но чувствует — Игорь пожирает его глазами, и от этого внизу живота всё скручивается с новой силой, а растянутая дырка предвкушающе сжимается, выделяя смазку. Игорь проводит тыльной стороной ладони. — Ты снова очень мокрый, — констатирует. Голос хрипит нескрываемым довольством. — Ты ведь не думал, что я один раз кончу и как хороший мальчик лягу спать? Забудь о покое до утра, Гром, я тебя заезжу, — Петя салфетками неторопливо вытирает с груди и живота сперму. А то не хватало ещё, чтобы высохла и стянула кожу. Промакивает полувставший член. Мда, вот это он натёк, конечно. На баночку лубриканта хватит. — Прям до утра? — дразнится Игорь, подушечкой большого пальца очерчивая покрасневшие зацелованные губы и спускаясь к линии челюсти. — Нет, конечно. Выёбываюсь, — Петя откидывает голову, сверкая шеей с алеющим отпечатком зубов. — Но ещё на два-три раза меня точно хватит. — Проверим, — Игорь, целуя и облизывая, никак не может оставить метку в покое, словно не верит, что гордый недоступный Петя захотел всегда принадлежать ему одному. Спустя полтора года Петя Хазин, никогда больше не пряча лицо за медицинской маской и солнечными очками, волнительно поглаживает обручальное кольцо и заходит в аптеку за тестом на беременность.